Чтение онлайн

Что тут началось! Врассыпную, все побросав, бросились уже не звери, а люди, наблюдавшие за пожаром. Впрочем, в публике обнаружилось несколько смелых горожан, которые не испугались клыков полосатого и косолапого, а терпеливо-молчаливо остались на месте и дождались, пока от деревянного театрального здания остались одни только тлеющие угольки.

Слухи заставили москвичей на ближайшие дни поверить в то, что где-то в подворотне сидит жуткая парочка: мечтает о добыче страшный тигр, а косматый голодный медведь поджидает свои жертвы.

В дело вмешались и взялись его расследовать дотошные корреспонденты. Они выяснили: у Казанова в театре, кроме обезьян, еще работали послушные лошадки и дрессированные собачки. Ни тигра, ни медведя, ни других каких-либо хищников там и в помине не было.

Москвичи были благодарны журналистам за добрую правду. Им спокойнее стало выходить из своих домов. А вот грусть о судьбе любимого театра осталась надолго…

По части «цирка зверей» спустя три десятка лет хозяйственная комиссия по улучшению работы Зоологического сада в начале 1898 года заключила договор с владельцем другого Зоологического сада — в Гамбурге, господином Карлом Гагенбеком, о том, что ежегодно летом в Москву для забавы публики будут привозиться из Германии группы различных дрессированных животных.

Первая такая группа прибыла в Москву в апреле того же года. В ней были пять нубийских львов, три бенгальских тигра, полярный медведь, черный медведь, леопард и три ульмских дога.

Работа труппы дрессировщиков у Гагенбека считалась оригинальной и совершенно новой. Труппа славилась в мире тем, что в нее брали лишь молодых диких животных, которых дрессировали ласкою. В ней не применялись орудия практиковавшейся повсеместно в мире дрессировки: хлысты, револьверы, каленое железо и т. п. К примеру, дрессировщик Рихард Лист повелевал животными только словами. Он обращался с ними, как с домашними кошками и собаками.

Эта труппа до приезда в Россию производила ошеломляющее впечатление абсолютно на всех зрителей, выступая на выставках Чикаго и Берлина, в Акклиматизационном саду Парижа.

Подобные гастроли в нашем Зоосаде очень понравились москвичам, и было решено проводить здесь временные показы разных животных и из других городов планеты.

Старинное село Воробьевы горы, или Воробьево, находилось за московской городской Калужской заставой. Если приходилось ехать сухопутьем, то — в трех верстах от Москвы. Однако летом было другое, более удобное и короткое сообщение с Воробьевыми горами, а именно на лодках через Москву-реку, так как село расположилось над самым обрывом к реке. Обрыв был так крут и высок, что на него взбирались только пешие, а конной дороги отсюда на гору не существовало.

Местность у села, все плоскогорье от самой реки были покрыты мелколесьем, которое окружало поселок зелено-бархатным поясом. Селение утопало в садах.

Сады были наполнены вишневыми деревьями и малинником, составлявшими для местных крестьян прибыльную статью доходов. Вишня, известная под названием «Воробьевская», сбывалась на московских рынках в большом количестве и по высоким ценам.

Летними днями многие москвичи охотно гуляли на Воробьевых горах и посещали крестьянские сады. Сюда, прямо на лоне тенистой природы, им подавали самовары, крынки с молоком, яйца. Каждый посетитель мог с кустарников рвать себе к чаю ягод. За все это садовладельцам перепадало немало денег — тем более когда с ценами они не церемонились и буквально «драли» с посетителей столько, сколько считали нужным.

Прогулка на Воробьевых горах была большим удовольствием для москвичей среднего класса. Особенно с тех пор, как от Каменного моста до пристани «Воробьевы горы» и обратно, только для прогуливавшихся, стали плавать крошечные пароходики, что для не избалованных в этом отношении горожан стало большой радостью. Для людей же, меньше склонных к поэтическому восприятию прибрежных красот, существовало другое сообщение с местом гулянья: от Калужской заставы до Воробьевых гор ходил по рельсам паровой трамвай.

Гулявшие в своем большинстве сосредоточивались у самого берега вблизи села. Здесь тоже подавались самовары, торговали палатки со всякой снедью и лакомствами, продавали вино и пиво. Разгулье на Воробьевых горах шло широко и весело. На многочисленных полянках московский народ пел, играл на гармошках, плясал.

Часть публики взбиралась на гору, шла в ресторан С. И. Крынкина (позднее — его жены), где с террасы, в добавление ко всем ресторанным прелестям, можно было полюбоваться чарующим видом панорамы Москвы. В ресторане было много хорошо устроенных семейных кабинетов, бильярдная, кегельбан, открытая сцена для хоров, капелл и румынского оркестра. Заведение рассчитывалось на посещение интеллигентной публики. Простой же народ мог зайти в общедоступный трактир в большом тенистом саду рядом с рестораном…

Воробьево не считалось крупным селом: здесь постоянно проживало всего около пяти сотен жителей. Торговые палатки сдавались местным крестьянам по довольно сносным арендным ценам.

В конце XIX века на Воробьевых горах некоторые москвичи стали приобретать дачи. Широко это не распространилось: добротное жилье не покупали и не строили, потому что зимнее сообщение с городом было настолько плохим, что отбивало охоту обзаводиться там домами.

Зимой село ничем не отличалось от обыкновенного российского захолустья. Круглогодично здесь работали по две лавочки и портерные, два трактира и винная лавка. Не было школы, больничного приемного покоя, местного врача. Аптека существовала, но ее как бы и не было, потому что она была какая-то бестолковая. Чтобы купить наипростейшее лекарственное снадобье, ездили в Москву к доктору и уже после того, с его рецептом, обращались к фармацевту. А сможет ли тот продать или приготовить нужное средство — это уже другой вопрос.

Довольно унылая картина стала меняться весенними днями 1901 года. 12 марта Московская городская управа заключила контракт с частным лицом — господином П. П. Голубевым. По этому договору Голубев получал в аренду на четыре года несколько участков земли на Воробьевых горах под устройство летних массовых гуляний.

Тогда, чтобы сделать парк «более доступным для публики», управа выложила хорошую дорогу мимо Новодевичьего монастыря до Москвы-реки, через которую в теплый сезон устанавливался «правильный перевоз на пароме», на волжских баркасах с опытными матросами, вместо бывшего здесь опасного перевоза в районе Лужников. Строились две пристани для причаливания пароходов, совершавших регулярные рейсы от Крымского и Бородинского мостов, также и для изготовляемых в большом количестве гребных и парусных (спортивных и прогулочных) яликов и шлюпок. На берегу построили станцию для хранения собственных лодок посетителей.

На первой площадке у подножия Воробьевых гор, прямо на берегу реки, был разбит большой сад-цветник с причудливыми гротами, беседками и клумбами. Посреди клумб появился очень красивый большой фонтан. Летом в этом саду, согласно контракту с Голубевым, поставили столики и стулья, где подавались самовары для чаепития по 10 копеек и горячие кушания по самым низким ценам. Во время гуляний на эстраде проходили концерты с участием музыкального оркестра и хоров русских певцов.

На второй площадке той весной начиналось строительство летнего театра с популярным в то время названием — «Кинь грусть», танцевального зала для дачников, «Франко-русских гор», электрической карусели, кегельбана, тира для стрельбы, кабинета атлетики, помещений для других развлечений.

Тут же поблизости находилась собственная молочная ферма Голубева. Но это можно было скорее отнести уже к разряду оздоровления москвичей и дачников, нежели к активному их досугу. Впрочем, не столь было важно, куда и что относить, лишь бы потребитель услуг был доволен, а хозяин имел выгоду от коммерции.

Для устройства самих гуляний (в качестве понятного нашему современнику массовика-затейника) пригласили господина С. В. Соколова, а режиссером в театр — хормейстера господина Д. В. Артемова. Вечерами все здания освещались электричеством, вырабатываемым специально построенной собственной воробьевогорной электростанцией. Популярный среди москвичей ресторан по-прежнему оставался в заведовании господина C. И. Крынкина.