Чтение онлайн

Потекла довольно скучная и однообразная жизнь, и я не знал, как найти себе применение. Я жил в Петрограде и наезжал в Павловск к родителям. Отец временами чувствовал себя неважно, но, как обычно, не подавал виду. Вскоре мне пришлось снова быть дежурным флигель-адъютантом в Царском Селе. Вечером Государь уезжал вместе с наследником на фронт. Перед их отъездом был молебен в нижнем храме Федоровского собора, в Царском. Я в первый раз был в нижнем храме. Мне приходилось бывать лишь в верхнем. Нижний храм был поразительно красивый, в чисто-русском стиле, и замечательно уютный. Он очень располагал к молитве и понравился мне больше, чем верхний храм.

Из собора Государь, Государыня и Наследник поехали на станцию железнодорожной Царской ветки. Я поехал провожать Государя. Перед самым отходом поезда, когда Государь и Наследник сели уже в вагон, Государыня, оставшаяся на платформе, что-то строго говорила дворцовому коменданту, ген. Воейкову.

Отец чувствовал временами удушье и 1 января 1915 г. ему стало совсем нехорошо. В этот день мы все были приглашены вечером обедать к Императрице Марии Федоровне в Аничков дворец. Он, приехав из Павловска в Петроград, слег и, конечно, не мог поехать к Императрице. Матушка, как всегда, осталась при отце. Эти удушья оказались припадками грудной жабы.

На обеде в Аничковом были тетя Оля, дяденька, дяди Николай и Георгий Михайловичи, Костя, Игорь и я. После обеда Костя расшалился и хлопал по животу Николая Михайловича, который к счастью был в хорошем настроении, а иначе Косте бы попало. Странный был человек толстый Николай Михайлович, дядя Бимбо, как мы его называли. У него постоянно менялось настроение и он то бывал, как в данном случае, очень мил, то через пять минут становился раздражительным и неприятным, и к нему нельзя было подступить.

Бедный отец довольно долго пролежал в постели в своей спальне, в Мраморном дворце. Матушка неотлучно находилась при нем. Когда отец встал, он еще недели две не возвращался в Павловск. Я был очень этим доволен, потому что сам жил в Петербурге и мне было гораздо удобнее навещать родителей в Мраморном, чем ездить в Павловск. Кроме того, пребывание родителей в Мраморном мне так живо напоминало мое детство, когда мы все жили в Петербурге. Мы снова, как в те годы, завтракали в столовой родителей, в которой висела картина: шведская гвардия несет на носилках убитого Карла XII. Снова я ходил по тем же милым комнатам. Живя в Павловске с 1905 года, отец только наезжал в Мраморный, и мы очень редко бывали там все вместе.

Каждый год на Рождество приезжала в Петроград моя старая няня Атя. Она была монахиней Леснинского монастыря, в Польше, основанном игуменией Екатериной, в миру графиней Ефимовской. Атя была в монастыре матушкой казначеей, то есть занимала один из самых больших постов. Конечно, приезжая в Петроград, она приходила к нам. И на этот раз она была у родителей. Отец долго с ней разговаривал и проводил ее до передней, чего обыкновенно не делал. Прощаясь с Атей, он ее просил молиться за него. Это было их последним свиданием, про которое Атя потом трогательно рассказывала.

12 января был день рождения матушки - он праздновался в один день с именинами моей сестры Татианы. В этот день родители пили утренний кофе вдвоем, в приемном кабинете отца, подле большого камина, перед которым лежала шкура белого медведя, которой так боялся в детстве Иоанчик. Мне кажется, что мысль пить в этот день кофе вдвоем принадлежала матушке. Родители были очень в духе. Кто мог подумать, что через несколько месяцев отца не станет и что матушка в последний раз в жизни празднует с ним вместе день своего рождения!

Перед своим возвращением в Павловск, отец получил знак за 35-летнюю беспорочную службу, на Георгиевской ленте. Он был очень этим доволен.

Здоровье отца было неважно. Когда мы причащались в субботу, на первой неделе Великого Поста, у него снова начались удушья. Он очень плохо выглядел и еле стоял в церкви.

Этим же Великим Постом я ездил в Осташево с Костей и Игорем, на могилу Олега, по случаю полугодового дня его смерти. Мы выехали в Москву вечерним поездом. В Москве переехали на другой вокзал и поехали в Волоколамск, а оттуда, на своих лошадях - в наше милое Осташево.

Я Осташево знал мало, потому что был в нем всего лишь несколько раз, тогда как мои братья живали в нем подолгу. Мы служили панихиду на могиле Олега. В Осташеве жил его камердинер, симпатичный Макаров с женой. Мы радостно с ним встретились. Мы остановились в нашем детском флигеле, который был так уютен, и Макаров кормил нас вкусным обедом.

На следующий день мы уехали в Москву и остановились, лишь до вечера, в Большом Кремлевском дворце, в комнатах, в которых мы жили в 1912 году, во время торжеств по случаю столетия Отечественной войны.

Я поехал в Лефортово, часть Москвы, довольно отдаленную от Кремля, в которой находился 1-ый Московский кадетский корпус. Мы встретились с директором корпуса, ген. Римским-Корсаковым, и оба обрадовались встрече. Мы обошли корпус, я осмотрел корпусный музей и помещения, которых в мое время еще не было. В корпусе жили также кадеты другого корпуса, кажется Суворовского, эвакуированного из Варшавы, а, может быть, также и Полоцкого.

Мы обедали у директора Исторического музея, кн. Щербатова, который жил в здании музея, против часовни Иверской Божьей Матери. Шербатовы были очень милые люди. Княгиня была когда-то личной фрейлиной Императрицы Марии Федоровны.

Я вернулся в Петербург и узнал, что врачи запретили отцу подниматься во второй этаж, где в Павловске была наша церковь. Перед Пасхой пришлось для него поставить походную церковь рядом с его комнатами, на первом этаже. Во время церковных служб отец часто присаживался - долго стоять ему становилось все труднее. Очень тяжело было видеть отца больным.

Во время войны жена великого князя Павла Александровича и их дети получили фамилию Палей и княжеский титул.

Сын великого князя Павла Александровича и княгини Палей, Владимир, или Ботька, был по окончании ускоренных классов военного времени Пажеского корпуса произведен в прапорщики и поступил в наш полк. Ботька не был военным в душе, но дядя Павел хотел, чтобы он обязательно стал офицером. В этом отношении у него были старые взгляды.

Ботька был красив, мил и в высшей степени талантлив: он писал замечательные стихи, как по-русски, так и по-французски. Самым лучшим из его произведений был его перевод на французский язык драмы моего отца "Царь Иудейский". 24-го марта 1915 года, перед Благовещенской всенощной, Ботька прочел свой перевод моему отцу. Мои братья и я помогали отцу расставлять мебель в его кабинете, чтобы слушать чтение Ботьки. Он приехал со своими родителями. Кроме них и нас, не было никого. Перевод превзошел все ожидания моего отца, он был в восторге и даже прослезился.