Чтение онлайн

Итак, вместо десятка компактных листов Моргунов имел сейчас дело с достаточно объемным грузом. К счастью, длина самого крупного полотна не превышала восьмидесяти сантиметров и проблемы с тем, чтобы погрузить их в „Тойоту“ не было. Брать к аэродрому своих спутников он не собирался. Хватит, пообщались. Он подошел к Казанцеву:

— Всё готово. Берем картины и вниз. Грузим всё аккуратно в машину и я сматываюсь. Вы остаетесь здесь и следите за тем, стобы этот архивариус не поднял тревогу… раньше времени — улыбка Моргунова приобрела ещё более самоуверенный вид — скоро я буду на месте и истребитель получит приказ уйти — он помолчал и продолжил почти дружелюбно — дело почти сделано, не сваляйте дурака в последний момент.

2 секретарь отвернулся. Более всего ему вновь захотелось влепить террористу хороший удар в челюсь, после которого тот бы уже не поднялся, но он знал, что не имеет права сказать ему даже единое грубое слово, ибо судьба „Боинга“ до самого конца будет находиться в руках его собеседника. Захочет — отзовет истребитель, не захочет… Об этом не хотелось даже и думать. Должен отозвать! Зачем им самим лишние проблемы? Ведь в случае ареста за смерть трехсот человек придется отвечать по иной статье, чем за десять украденых картин! Сергей Иванович успокаивал себя этой мыслью, но отдавал отчет, что подобным образом поступил бы профессионал, такой же как и он сам. Что взбредет в голову психам, не мог предсказать никто.

— Мы выполним ваши условия, как придерживались их и ранее. Надеюсь, свои вы тоже исполните.

— Разумеется — Моргунов постарался произнести это так, чтобы развеять у собеседника все сомнения. В конце-концов убивать он действительно никого не собирался, а люди на борту „Боинга“ являлись не более чем человеческим материалом для достижения его целей. Материалом, оказавшимя в неверное время в неверном месте. И не более того.

Мак Рейнолдс внимательно наблюдал за ними. Русского языка он не знал, но на столь обостренном эмоциональном фоне человеческие переживания отчетливо отражались на лицах. Никакая деталь происходящего не уходила от его взгляда и развитие событий он считал блестящим. Удивление, которое Алек испытывал было прямо противоположным тому, что угнетало Моргунова; он предполагал гораздо большие сложности с выдачей картин и в глубине души завидовал непоколебимому авторитету бывшего КГБ. Если бы он, Алек Мак Рейнолдс, пришел на какую-нибудь американскую выставку в Мадриде и потребовал передать ему просто под расписку произведения искусства стоимостью в десятки миллионов долларов, то его элементарно подняли бы на смех. Отнестись к такому заявлению серьезно ни у кого бы элементарно не хватило фантазии. „Кое в чем пропаганда „холодной войны“ не врала — странные всё же они, русские“ — подумал он и впервые пожалел, что ни разу не использовал возможность узнать этих людей поближе. А возможностей таких в своё время в ЦРУ предоставлялось множество…

Свою задачу сейчас Мак Рейнолдс видел в том, чтобы внимательно следить за развитием ситуации и в любой момент вмешаться, если это потребуется. Речь конечно не шла о том, чтобы в случае проблем с передачей картин попытаться взять их силой, тут уж не помог бы и авторитет Казанцева, десятки человек охраны изрешетили бы их пулями в течении нескольких секунд. Помочь 2 секретарю психологически давить на директора выставки он, будучи здесь „чужим“, тоже не мог, да Казанцев и без того справлялся профессионально. Но Алек понимал, что он сейчас единственный человек, на которого Сергей может духовно опереться и не споткнуться в исполнении своей миссии. Что творится в душе у 2 секретаря Мак Рейнолдс хорошо представлял, весь опыт, все каноны поведения этого человека должны противоречить его нынешним действиям и бунтовать против них. Поддержать основополагающий разум и доброту, благодаря которым Казанцев действовал именно так, как он действует сейчас — вот что являлось главным. И ловя на себе иногда его решительный, но какой-то беззащитный взгляд, Алек снова и снова убеждался в том, что оценил свою задачу правильно. „Не дать ему отступить!“

— Хоть специальный транспорт для перевозки ценностей у вас есть? Я имею ввиду бронированный лимузин или что-то в этом роде? — всё более и более скептическим голосом поинтересовался Астахов. Происходящее постепенно начинало ему казаться несколько подозрительным…

— Наша задача обеспечить полную секретность, поэтому мы используем обычный автомобиль.

„Я никогда в жизни столько не врал…“

— О какой секретности вы говорите, Сергей Иваныч?! — директор сделал отчаянный жест — это же невозможно скрыть! Вся испанская пресса…

— В условиях секретности картины должны только покинуть страну — терпеливо объяснил Казанцев и отметил, что хоть это его заявление полностью соответствует истине.

Моргунов приблизился к ним с деловым и уверенным видом, понимая, что любое другое поведение развеяло бы последние остатки директорского доверия:

— Всё готово, пора — выразительно глядя в глаза 2 секретарю, он постучал пальцем по наручным часам.

— Да, нужно поторопиться — кивнул Сергей Иванович и вновь повернулся к Астахову — большое спасибо за сотрудничество, Денис.

Тот демонстративно промолчал и сделал жест охраннику включить сигнализацию.

Нести одновременно четыре картины в руках было крайне неудобно, но Моргунов почти не помнил себя от нервного восторга, которому он не давал прорваться наружу. „Ещё ничего не кончилось, ничего не решено“ — убеждал он себя и так оно и было, но близость победы кружила голову как обладание желанной женщиной. Немалая часть плана лежала перед ним ещё не исполненная, но ничто не могло избавить его сейчас от ощущения пойманной и трепещущей в руках удачи.

Астахов принципиально не спустился с ними к машине и все, для кого было важно заполучить полотна, посчитали это хорошим знаком. Моргунов, отъезжающий один на непрезентабельной „Тойоте“ с ценностями в десятки миллионов… Как-то такое не вязалось ни с методами ФСБ, ни с обычной практикой перемещения картин, ни с чувством элементарной ответственности. Терпение директора, всю жизнь проработавшего на ниве пропаганды искусства живописи, могло на этом лопнуть, что говорить, если даже сопровождавшие их к выходу двое русских охранников недоуменно переглянулись и один негромко сказал другому:

— Ну вот, мы тут охраняем, охраняем, ночами не спим. А они покидали всё в легковушку и вперед…

Замечание не прошло мимо ушей Казанцева и тоном не терпящим возражений он приказал им:

— Вы свободны ребята, возвращайтесь в здание. Далее о грузе позаботимся мы сами.

Мак Рейнолдс ощущал себя несколько неуютно. Собственно говоря, согласно приказу он должен был немедленно оповестить Вашингтон, что передача картин состоялась и надежда на бескровное решение проблемы вновь появилась. Но одновременно он понимал, что те несомненно коллосальные усилия для поиска заказчика, которые предпринимает сейчас ЦРУ, будут сведены после его доклада до минимума и полностью подчинены своекорыстным интересам Соединенных Штатов. А интересы эти могут быть самыми невероятными… Возможный итог предсказуем: крушение карьеры, а то и жизни русского коллеги, который поставил на карту всё, чтобы спасти чужих и незнакомых ему людей. „Допустить это? А как же быть с собственными перспективами на место в раю?“ — сказал себе Алек с горьковатой улыбкой — „Пока ещё есть шанс, маленький, но шанс!“

На улице было жарко и Моргунов с неприязнью чувствовал, что его залитая на животе высохшей кровью рубашка противно липнет к коже. Солнце давно миновало свой зенит и начало отсчет второй половины дня. „А на Востоке уже давно глубокая ночь“ — внезапно отметил он про себя. Василий Петрович взглянул на город, который он через считанные минуты должен покинуть и скорее всего навсегда. Но былая грусть не пробивалась сейчас сквозь бушующие внутри эмоции.

Открыв дверцу с водительской стороны он повернулся к хранящим безмолвие людям. Это был великолепный миг. Миг победы.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, господа. Постарайтесь не делать глупостей сейчас, хотя бы так, как это удавалось вам раньше.

Его улыбка казалась сейчас действительно победоносной.

— Хотите выпить чего-нибудь освежающего, господин Квинн? — радости от неожиданного появления американца у Хасана не прибавилось, но он вполне овладел собой и обычная благодушная улыбка вновь безбрежно озаряла его лицо.