Чтение онлайн

– Эх, кабы жизнь начать сначала...

– Дурак, дурак и есть, - откликался кто-то.

– Ну и пусть!
– говорил в сердцах старик Фидосеев, - пусть дурак, но кабы жизнь начать сначала, я бы...

ТЕТКИН

Жил-был человек, к примеру - Иванов, можно и Сидоров, ну хотите Петров. Ладно, пусть будет Теткин. Звали его Саша, ну или Коля, ну пусть будет Андрон. Отчество у него - ну, ладно, отчество было. Андрон Теткин работал, к примеру, парикмахером, или, если хотите, кассиром, ну, пусть пекарем, или грузчиком, или инженером. Андрон Теткин работал футболистом. Но вот стукнуло Андрону тридцать пять лет. "Скорость не та," - стал говорить тренер про нападающего Теткина, - перевели защитником. "И хватка не та," сказал тренер после первого пробного испытания Теткина в должности голкипера. Теткин обиделся, виду не подал, написал заявление, и через два месяца Теткин уволился по собственному желанию.

Пошел Теткин на обувную фабрику. "Возьмем - будешь обувь разнашивать, то есть испытывать. Работа с разъездами связана, - сказал директор. Согласны?" "Да привык уж, на прежней работе где-где, куда-куда только не ездил", - согласился Теткин. Взяли Теткина в ОТК - контрольным испытателем. В начале месяца Теткин надевал ботинки и отправлялся на неделю в Каракумы, после Каракумов - в Якутию, после Якутии - на Кавказ, а потом возвращался на фабрику, как раз в получку: сдавал ботинки - получал деньги. Так Теткин проработал полтора года: получит ботинки - и по инструкции: сначала Каракумы, потом Якутия, потом Кавказские горы, сдаст ботинки получит деньги и ...снова получит ботинки и т. д. Надоело Теткину, говорит директору: "Товарищ Ботинкин, я больше не могу! Хоть бы маршрут сменили. Или увольняйте!" "Ох! ах!" - схватился за голову директор Ботинкин, но утвержденной инструкции не отменил, - уволил Теткина. И опять ходит Теткин по городу - объявления читает. Вычитал - пришел на фарфоро-фаянсовый завод. Приняли Теткина в тарелочный цех по прежней специальности - в ОТК посуду на прочность проверять. "Твое дело, - сказал начальник ОТК, шмякнуть тарелку об пол: если пополам колется - принимай партию, а если на мелкие дребезги - бракуй". "А если, к примеру, на четыре части?" поинтересовался Теткин. "Ну, это уж на твое усмотрение, - главное, чтоб рекламаций не 6ыло", - напутствовал Теткина начальник. И с того дня Теткин стал с 8 утра до 5 вечера, с перерывом с 12 до 13, бить тарелки... И надо сказать, по душе пришлась ра6ота Теткину - бьет посуду весь день и еще, если надо, после смены остается; даже стал на дом работу просить. Начальник ОТK тов. Фарфурный - опытный производственник, на слова скуп, тем более на похвалы, а и тот как-то на собрании сказал: "Давно бы наш коллектив занял первое место в фарфоро-фаянсовой промышленности, если бы все к труду относились так, как товарищ Андрон Теткин". А Теткин разошелся, во вкус вошел, до того заработался, что тарелки по ночам сниться стали. Да не только мажорные плюсы открылись в работе, а самые что ни на есть минорнейшие минусы: стал Теткин тарелки бить где ни попадя - придет, к примеру, в столовую или ресторан, хвать тарелку - и об пол, да еще комментирует: "Эт брак, а эт ничего - годится". Соседи и знать Теткина отказались. Стали Теткина привлекать в милицию - призадумался Теткин, да раз - заявление на стол. Уволили. По собственному. И опять Теткин по городу ходит - на объявления глядит. Нашел-таки работу. Устроился Андрон Теткин в редакцию рукописи рецензировать. "Если горит, то не подходит, а ежели не горит... но такого не бывает", - напутствовал Теткина редактор. И понравилась Теткину новая работа еще пуще всех прежних. Сиди себе, подпаливай конверты с рукописями, да в урну железную. "Работу с рукописями индивидуальную проводи, - сказал редактор, - сразу по два конверта не жги, это и с точки зрения пожарной безопасности безопасней, ну и форточку почаще открывай, а то задохнуться же можно".

"Рукописи?.. еще как горят!" - отвечает Теткин, а Теткин своих слов на ветер не бросает.

Жил-был Иванов, ну Сидоров, ну пусть будет Петров.

Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ

Как только это случилось, никто из аборигенов не согласился помочь Микаил Борисычу. А до этого все местные оббили всю дверь, валом валили, изъявляя свои устные и письменные предложения о помощи, - если, в случае чего... Микаил Борисыч не был, конечно, удивлен людской неблагодарностью, но почему-то было ужасно обидно. "Ладно бы не знали вовсе, а то ведь не только знали...
– тяжко размышлял экспериментатор, - сами же и подначивали, и помощь предлагали, холуйское племя!" Микаил Борисыч не спал седьмые сутки, поначалу как-то даже думал, осмысливал, а к концу третьего дня впал в оцепенение - нет, он не заснул, он даже как бы бодрствовал: крутились же в мозгу какие-то слова, обрывки фраз и даже предложения, но более какого-то изобразительного плана в виде маленьких и больших транспарантов непонятного цвета.

В понедельник пришла она, схватила за руку, потащила по тропинке в заросли камыша к болоту с красными лягушками. "Кайся!" - сказала спокойно и уверенно. Он плюхнулся на колени в болотную жижу, воздел руки и с размаху головой под кочку - застрял, стал захлебываться, тщетно обрывая с кочки осоку. Она помогла, выдернула из-под кочки его мыслительный орган, схватив за шиворот засаленной гимнастерки, аж пуговицы полетели. Пока он очухивался, она пришила пуговицы, срезав с нагрудных карманов

"Больше не будешь?
– спросила строго, но с участием, погрозила длинным пальцем.
– Не сердись", - и убежала. "Даже опомниться не дала", заплакал он, Микаил Борисыч, поплелся в гостиницу. Еле узнали мокрого, плачущего, лицо в тине. Отвели в прачечную, прокрутили три раза в центрифуге вместе с чьим-то дамским бельем, в результате чего Микаил Борисыч не захлебнулся, как следовало бы ожидать, а подавился незнакомым лифчиком крупного размера: заглотил только половину, а половина осталась торчать изо рта; простирав, Микаил Борисыча положили под гладильный американский пресс, промокнули и наклеили на деревоплиту прочным моментальным клеем, торчавший сбоку кусок лифчика аккуратно обрезали, пониже напечатали знак качества яркой краской.

Прошло тридцать семь лет - нескончаемым потоком со всех концов идут преклонить главу в знак верности его идее люди доброй воли. Мало кто помнит, в чем суть или смысл великой идеи, да это и не важно: идут поклониться страдальцу, мученику, борцу - последнему могиканину, человеку, поставившему точку, хомо сапиенсу, заключившему нескончаемый ряд ему подобных, пострадавших за свои слова, человеку, который на восьмидесятый год Унификации Общечеловеческого Мышления (УОМ) сказал: "Припоминаю забавный случай" - вместо регламентируемого "Я помню чудное мгновенье".

НАШ ПАРОВОЗ

Думаю, думаю, сомневаюсь, уверяюсь, решаюсь, бросаюсь, бегу, падаю, поднимаюсь, кричу: "Стойте! По-дож-ди-те!" Бегут, не останавливаясь.

За ними что есть сил. Выдыхаюсь, плачу. Удаляются, уменьшаются, скрываются. Сажусь - слез нет. Онемел.Ощупываю себя, щупаю. Что это? Другие бегут. Стойте! Стойте! Я с вами! Поднимаюсь - бегу. Тяжело. Пот градом. Бегу. Не догнать. Удалились, скрылись, исчезли. Иду шагом. Пою бодрую песенку. Еще бегут. Молчу. Убегают. Скрываются. Иду шагом. Пою песенку. Четвертые пробежали. Сажусь на обочину - растираю ноги. Ложусь на траву. Прикрываю глаза. Слышу топот. Как слоны. Глаз не открываю. Сплю. Просыпаюсь от топота. Идут. Целая колонна - конца и края не видать. Прямо на меня. Раздавят. Лучше встать. Встаю. Надвигаются. Иду впереди. Слышу сопение. Прибавляю шагу - сопения не слышу, только топот. Еще прибавляю. Топот еле слышен. Припускаю трусцой - топота не слышно. Оглядываюсь. Обходят с флангов. Припускаю что есть мочи. Бегу-бегу. В глазах рябит. Все - больше не могу - плевать! Сижу на обочине. Топот. Пусть! Сопение - пусть! Пойду с ними - плевать. Подымаюсь. Жду. Подходят. Обходят. Толкают. Мычат. Орут. Ох! Иду с ними. Иду... Плыву. Оглядываюсь - идут из-за горизонта. Смотрю: впереди и горизонта не видать за головами. Где-то запевают. Подхватываю: "Наш паровоз, вперед лети..."

"ИИИИИИИИИИИИИИ..."

Он стоял, прислонившись спиной к двери.

– Ну, иди же, иди!
– звала томно и ласково.

Он схватил топор и - хрясь по руке - кисть отсоединилась и упала куском мяса; забрызгались обои... вставил ключ, на два оборота повернул и, съехав по стене, потерял сознание...

Прошел месяц - култышка болела меньше. Идя из "Мелодии", неожиданно столкнулся с ней.

– Привет!
– не сразу заметила, что у него нет руки.

– Привет.

– Что не заходишь? Какой-то странный. Ты что, обиделся? Я не сержусь. Хотя... Приходи вечером...

Пришел домой, покурил, включил и выключил телевизор.

"Теперь не страшно. Могу и сходить. А чего?"

– Я так и знала, что придешь, раздевайся... Ой, что у тебя с рукой!?

– С какой, длинной или короткой?
– засмеялся довольно.
– Пилой обрезало.

– Как же это?!. Болит?

– Да ладно, замнем, - подмигнул без улыбки.

Она замолчала - собираясь. Собралась - улыбнулась: "Давай кофе пить".

Принесла кофе, лимон.

– Вкусный кофе, - похвалил из вежливости.

– "Арабика" обычная, - улыбнулась призывно.

– Даже если обниму, - поплыла жирная мысль, - ничего не будет.

Подошел, обнял. Она обхватила его, впилась в губы.

– Могу и раздеть - все равно ничего не получится... Раздену. И уйду, - кругами плыла толстая мысль. Стал раздевать - никакой эрекции.

"Полежу... и уйду!"

Легли... ушел утром...

Пришел домой, залез в ванную, пялился долго в зеркало: бессмысленный взгляд побитой собаки. Заорал, застучал рукой по груди, голове: "Ааа". Полез на антресоли, достал веревку, зацепил за трубу отопления, повис, потерял сознание. Труба не выдержала - лопнула - рухнул. Валялся в луже воды, очнулся, лицо ошпарено; пополз в ванную, стащил с полочки пачку "Восхода" распечатал зубами. Полоснул по венам, держа лезвие зубами, раскровянил язык и губы. Потерял сознание. Вода из трубы залила квартиру - хлынула на площадку. Прибежали соседи, жэковские - выломали дверь: спасли, отвезли в больницу.

В больнице надзор - санитары-культуристы.

Но выбрал минутку, улучил секунду, момент - и в окно.

Упал на клумбу. Сидит, плачет: "Иииииииииииииии..."

НЕ СОВСЕМ СКОТИНА

Нужно встать пораньше. Распахнуть окно. Вдохнуть полной грудью. И садиться к столу, пока чай не остыл. А потом закурить казбечину. Выпить еще один стакан чаю. Без сахара. И выйти из дому. В поле, к морю, на рынок, в цирк - куда угодно. Только не оставаться дома. Только не тосковать, глядя в окно. Не скулить и не плакать. Просто выйти из дому: выпить пива или квасу, на худой конец газировки за копейку, и припустить вдаль. Пусть кричат вслед: "Бешеный! Дурак!" Пусть кричат - это здорово подстегивает - сил прибавляется, дышишь глубже, воздух чище, ветер приятнее. Бежать не останавливаясь. Бежать, бежать, бежать. И сказать у финиша: "Я - первый, но я не буду рвать ленту. Я не нарушу гармонии предвкушения, ведь я еще не совсем скотина".