Чтение онлайн

Донесся колокольный звон, извещающий о казни, и толпы народа пришли в движение, а я опустилась на колени там, где стояла, воздела руки к небу и стала молить Господа о помощи: De profundis clamavi ad te, Domine! Domine, exaundi vocem meam! Fiant aures tuae intendentes in vocem deprecations meae — Si inquitates obsreveris, Domine, Domine, qui sustinebit? — Я чувствовала, как Эрик стоит за моей спиной, не говоря ни слова, без Бога в душе, совсем один. — Te propitiatioest, et propter Legem tuam, sustinui te, Domine. [99]

Люди заволновались. Чья-то лошадь, испугавшись, пыталась вырваться из толпы. И я услышала барабанную дробь, звон металлических предметов и многочисленные выкрики тех, кто с ненавистью выкрикивал проклятия еврею. Как эхо, проклятия эти разнеслись по толпе и захватили всех, кто толком и не знал, кого здесь будут подвергать наказанию. Знали, что казнимый был еврейским лекарем, и этого было достаточно — обманщик… колдун.

Молитва застряла в горле, я заткнула уши, с такой силой зажав их руками, что мне стало больно…

— Cum jam anima viam universae carnis ingreditur… [100]

Барабанная дробь раздавалась все ближе. Уже полетели первые камни, выкрики становились более гневными, лица людей обезобразила гримаса ненависти. Эрик поднял меня с колен и обхватил обеими руками, будто хотел задушить.

— Я еще могу унести тебя отсюда, любимая, время еще есть.

В шуме, напоминавшем бурю, я с трудом различала слова, но все же отрицательно покачала головой. Мы должны были остаться и помогать ему хотя бы своим присутствием. Ведь мы были виноваты перед ним… Виноваты…

Когда возле нас заскрипела телега с решетчатыми боковыми стенками, толпа, словно по негласной команде, раздалась в стороны. На грязной соломе лежали двое, один темнокожий, другой с белым цветом кожи. Ни один из них не подавал признаков жизни. Телегу забрасывали навозными лепешками и мусором, и отбросы покрывали недвижимые тела. Потом людская стена продолжила свой мрачный натиск — вперед, вперед!

Площадь напоминала кишащий котел. С быстротой молнии расходились слухи о еврее, на совести которого были несчастья в семье свободного графа. Говорили о его колдовских напитках и снадобьях, которые он заставлял принимать, называя Их медицинскими средствами, о черной магии и чертовщине в темницах замка, о его таинственных помощниках, поклоняющихся идолам. Слухи клокотали вокруг, жаля каждого, кто их слышал.

Все пространство вокруг заполнялось народом. Там, где расположились одетые во все красное люди из окружения архиепископа, я увидела своего отца, облаченного в черный шелк, а рядом — его молодую жену, косы которой выбивались из-под покрывала и золотом блестели на солнце. Я вспомнила, как Аделаида фон Юлих уверенно вела себя в господском окружении. Она оживленно наблюдала за всем происходящим вокруг, приветствуя то одних, то других, и потом шушукалась со своим духовным отцом, патером Адрианом, бенедиктинцем, который лишь немногим был старше ее — его похотливый взгляд тут же бросился мне в глаза.

— Subvenite sancti dei, — пробормотала я, плотно прижавшись к Эрику. Я спиной ощущала удары его сердца. — Occurite angeli Domini…

Барабанная дробь. На площади воцарилась тишина. Анно, архиепископ Кельнский, встал со своего кресла. Послушник протянул ему свиток с обвинительным заключением. В движениях архиепископа чувствовалось достоинство, черты его аскетического лица свидетельствовали о властности.

Архиепископ окинул взглядом толпу, ненадолго задержался и на мне. Черные, холодные глаза, просверлившие меня, как два копья, — эти глаза не знали милосердия.

— Subvenite sancti dei, — прошептала я. Несмотря на жару, руки мои были холодны, как лед.

— Народ Кёльна! — начал Анно свою речь. — Мы собрались здесь от имени Всевышнего, чтобы привести в исполнение заслуженное наказание этим грешникам!

По его кивку была опущена приставная лестница телеги, чтобы каждый смог увидеть приговоренных.

— Нафтали, еврей, обвиняется в лжесвидетельстве и богохульстве, в колдовстве и умерщвлении невинного ребенка…

— Будь ты проклят, сатана, будь ты проклят! — задыхаясь от гнева, произнес за моей спиной Эрик и отвернулся к стене, чтобы больше не видеть судей Нафтали. Я, спотыкаясь, ринулась к нему, хватая его за руки, в которых уже был меч.

— Прошу, пожалуйста, не надо…

— …он приговорен к смертной казни через сожжение!

Сначала по толпе прошел шепот, но с каждой минутой всеобщее ликование становилось все громче и громче.

— Сожгите его… предайте огню… на костер колдуна! — неистовствовала толпа.

Аделаида без умолку разговаривала со своим духовным отцом. Свободный граф, мой отец, неподвижно сидел в своем кресле, скрестив на коленях руки. Что должен был чувствовать он, видя, как сжигают его лекаря? Разве они не стали друзьями много лет тому назад? Или это просто льстило его самолюбию — украсить свое существование мудрецом из вассалов и противников? Плод его больной фантазии. А может, дело в деньгах, которыми его всегда ссужал Нафтали? Никогда мне не получить ответа…

Совсем рядом, у деревянной стены, заскулил мальчик, увидев через плечо, как помощник судьи бросал на дрова, приготовленные для костра, рулоны папируса и фолианты — замечательные книги еврея, все те бесценные знания, которые накопил он за целые годы. Карты звезд, рисунки, расчеты и анатомические рисунки — все превратится в пыль и пепел…

Тассиа привязали к позорному столбу первым, и он безвольно повис на веревке. Лицо его страшно распухло, голое тело было покрыто засохшей коркой крови. Эрик попытался унести меня за дом, чтобы я не видела этой ужасной картины.

— Будь благоразумной, — говорил он, — позволь унести тебя отсюда, Элеонора.

Я неохотно освободилась из его рук, отодвинув с лица накидку Как он мог даже подумать о том, чтобы уйти, оставить старого человека умирать одного, без молитвы, без находящихся рядом близких людей, как он мог?

— Это сатана, — прошептал кто-то рядом, — нечистый дух, взгляните только…

— Интересно, будет ли он шипеть, когда его коснется пламя? — задался вопросом другой.

— А можно ли вообще сжечь сатану? — засомневался третий.

— Тихо, сейчас поведут колдуна.

Воцарилась полная тишина.

— Он же совсем старый, — испуганно проговорила совсем еще маленькая девочка.

Волосы и борода у лекаря были сбриты. На его тщедушное тело была надета власяница. Изможденное голодом, пытками, страданиями лицо без бороды казалось чужим, незнакомым. Я содрогнулась от ужаса. И когда они уже хотели привязывать его к столбу, я увидела на месте правой руки окровавленный обрубок — они отрубили ему руку в наказание за лжесвидетельство, которое он совершил ради нас!