Чтение онлайн

а в лагерях!.. Шесть миллионов, замученных и истребленных, простерли руки и кричат:

– Восстань, наш угнетенный брат!

Ты можешь отвратить гоненье, ты волен избирать свой дом.

Твоей культуры возрожденье, твое величье и спасенье

в тебе самом, в тебе самом!

Ну, понятно, речь идет не о посмертном пристанище плоти, но о прижизненных творениях духа, их наступившем внезапно сиротстве. А как известно из предыдущих частей повествования, творческое наследие поэта пребывало в ящиках его письменного стола, почти полностью, за малым исключением - удобочитаемой сатиры. Поэт Ал. Соболев ушел из жизни, так и не дождавшись обнародования своих произведений. Дверь за «Бухенвальдским набатом», получившим право на жизнь на Западе, плотно захлопнулась, и подготовленный к печати автором сборник стихов, а также роман «Ефим Сегал, контуженый сержант» остались перед дверью, которая вела к читателям...

Ал. Соболев не был приобщен коллегами к сообществу профессиональных литераторов, а посему его творения были обречены на гибель. Лишний раз, кстати, напомню, что «Бухенвальдский набат» вышел из-под пера непрофессионала - по советским меркам, - то есть не члена ССП. Но формализм есть формализм. И прятаться за него удобно. При надобности.

«Жили дружно и умерли в один день» - сколько примеров замечательных супружеских отношений знает жизнь и литература!.. Почему я не умерла сразу же, в день смерти мужа или спустя несколько часов, дней, ну, пусть месяцев после его кончины?

Я впервые придаю огласке мысль, которая не дает мне покоя: сорок лет, рука в руке, шагая рядом по трудному пути, волнуясь и переживая заодно с ним, страдая за него и вместе с ним, утратив его навсегда, как смогла я остаться живой?! На вопрос, адресованный мне, - мне и отвечать. Отупевшая от страха и горя — может быть, в том отупении и таилось спасение, - продолжала дни без него, машинально, повинуясь давнему нашему обычаю: во столько-то встать, что-то поесть, куда-то пойти... Я не могла говорить по телефону - мешали прорывавшиеся слезы. Бродила по магазинам, покупала, словно во сне, какие-то ткани, белье... Я не могла идти гулять по местам наших привычных прогулок, мне было страшно «прикоснуться» к тому, что было связано с ним. Принимала на ночь какие-то лекарства, чтобы они меня усыпили. Долго не могла отделаться от скованности, отрешенности от всего. Полуявь... Полубред...

Но одна мысль не покидала меня ни на минуту: у меня на руках, в моих руках были труды моего супруга. Результат его литературной деятельности за полвека. Пугающая неизвестностью, отрезвляющая забота о его «детях» возвращала меня и вернула, правда не скоро, в реальный мир.

Меня в то время преследовала периодически возникавшая перед мысленным взором картина: мне казалось, будто я наблюдаю из окна, как брошенные чьей-то рукой летят одна за другой в мусорный ящик перевязанные крест-накрест бечевкой папки со стихами Александра Владимировича, с его романом. Таким представлялось будущее... Жизнь опять рисовалась мне в образе злющего пса с оскаленной мордой... И я - маленькая кошка со вздыбленной шерсткой, убегавшая от него что было сил.

Бежать?.. Куда?.. Найти относительно тихий уголок, сидеть в нем, дрожа от страха, безысходности и одиночества?.. И дождаться уже не в воображении, а наяву безвозвратной, невосполнимой утраты творческого наследия Ал. Соболева, быть живой свидетельницей тому?! Так выглядели обстоятельства. И судьба повелела «Маленькой Кошке» остановиться, обернуться, встретиться в упор с жестокостью, вступить в битву за будущее «детей» поэта, чего бы это ни стоило. Значит, именно для того судьба, сила судьбы даровали ей годы и годы жизни.

Кончина Ал. Соболева совпала со временем начала перестройки. Кто знал тогда, что поначалу задумано было не крушение тоталитарной системы, а ее косметический ремонт?.. Я, разумеется, жаждала перемен, ожила надежда на очень скорые положительные сдвиги в стране и обществе. Я поверила, что теперь-то наконец расчистится для произведений поэта путь к читателям. Он будет «реабилитирован», к нему вернется доброе, славное имя автора «Бухенвальдского набата». Пусть с опозданием, но его отблагодарят, как и полагается, за талант, честность, бескорыстное служение людям Мира...

На радостях я как-то подзабыла, а зря, пророческое, провидческое стихотворение Ал. Соболева «Жив курилка!». А поэт еще в 1969 г. предупредил:

Годами на ответственных дверях табличка красовалась, как надгробие.

Читали с замиранием в сердцах, молились: там сидел - «их преподобие»...

Вдруг налетел могучий ураган!

Сорвал с дверей зеркальное «надгробие».

Но... за дверьми, блюдя свой важный сан, по-прежнему сидит - «их преподобие»...

Но уж очень верилось в торжество светлых перемен, уж очень не терпелось их увидеть, почувствовать, свободно вздохнуть. Не вняв предостережениям мудрого супруга, я уцепилась за мысль, которая меня тогда больше устраивала: глупо решила, что и весь род людской, подобно мне, охвачен азартом свершения славных, прогрессивных преобразований. Расплатилась за это сполна. Ценой ошибок и разочарований пришла к выводу, старому, как мир: медленнее, неповоротливее уступает путь новизне сфера духовная, а укоренившиеся пороки необыкновенно живучи. Конкретизируя сделанный вывод, можно сказать: наибольшая косность, приверженность к порядкам времен застоя оказались свойственными представителям интеллектуальной части общества, духовной элите - писателям. Пожалуй, правильно будет взять высокое определение в кавычки. До идеального в их среде было неизмеримо далеко. Советских писателей развратили безответственность и безнаказанность. Я уже говорила, что ложь, которую они несли в народ, поощрялась компартией. Им ничего другого не оставалось, как ради личного благополучия притворяться, что верят в вечность комрабства.

Жаждали ли товарищи писатели - помощники партии - радикальных перемен в стране? Со стопроцентной уверенностью могу утверждать - нет!

Их жизнь и жизнь так называемых простых людей во всех отношениях разделяла пропасть. Зачем было им отклоняться вправо или влево, когда по накатанной компартийной дорожке - гладкому тракту - их жизнь катилась в экипаже на рессорах?

Но перестройка грянула, неотвратимо, как кара Господня. И словно в сказке, в один мрачный для них день золото в виде десятков авторских томов, стоящих дома на полках, превратилось в черепки. Хуже того, лживые книги предстали перед миром обличающими документами: они явили собой ложь, которую можно было потрогать руками, ложь, от которой невозможно было отказаться или отвертеться. Надеть паранджу? Спрятаться под маску? Или покаяться публично перед теми, кому бесстыдно, в личных корыстных интересах многие десятилетия морочили голову? Но кто, что должно было подтолкнуть, принудить советских писателей к покаянию? Покаяние, если оно чистосердечно, признак силы личности или партии, но не ее слабости и трусости. Повиниться в содеянном перед народом мог заставить стыд. Стыд?! Это у кого же? У проповедников бесстыдства и вопиющей лжи?! Да и зачем проявлять беспокойство: можно отмолчаться, отсидеться в тиши и безмолвии в смутное время, а там жизнь покажет... А посему, оправившись от первого испуга и угрозы публичного позора за добровольное бесчестье в годы комвсевластия, авангард советский культуры с облегчением констатировал: опасности нет, судить его некому, народ судить находящихся «над» ним и не приучен, и не научен. Нет мощи былой у содержавшей своих помощников компартии? Изменилось общество? Грядут и утверждаются новые нормы жизни? Что ж, и это годится: необходимо только опять же приспособиться! Вот и все. А этот способ существования освоен на пять с плюсом, даже блистательно. Поняв это, бывшие советские писатели поступили так, как поется в русской народной песенке:

Дунул ветер, и Авдей полюбился больше ей.

Стоит дунуть еще раз, и полюбится Тарас!

Ай, люли, ай, люли, и полюбится Тарас...

К тому же зачем деятелям культуры общества развитого социализма лезть в пекло раньше батьки, то есть коммунистической партии? А ей, такой всегда и во всем лучезарнокрасивой на протяжении почти восьми десятков лет, добровольно, самокритично расстаться с нимбом?! Что за надобность - в спину никто не толкает, не подгоняет...

В такой ситуации литераторы первого эшелона коммунистического режима ушли в тень. Стушевались вроде. Чем стали заниматься - не интересуюсь. Но головки начали поднимать те, вина которых из-за недостаточно громких имен не казалась слишком уж большой, мол, жили себе, жили, но погоды не делали. Правда, жили партподпевалами, но кто об этом будет вспоминать? С ними произошла некая удобная для них метаморфоза, основанная на той же способности к приспособленчеству. Они в свое время не схватили Бога за бороду и теперь спешили наверстать упущенное. Примеры? Да сколько угодно. Но без фамилий. Персонажи узнаваемы по делам, точнее сыгранным ролям. Вот известные мне, как и всем, вехи биографии одного такого писателя, которого запомнила с его же помощью.

Шагая еще в доперестроечные времена по местам Бабьего Яра - это показало телевидение, - он по-своему (или по заказу свыше) поведал о злодеяниях фашистов. Оказывается, там, от рук палачей погибли многие советские граждане самых разных национальностей, в пропорциях, если так можно выразиться, не столь уж страшных для евреев. Репортаж с легким налетом антисемитизма. Документальные кадры, показанные после начала перестройки, мягко говоря, поправили его интерпретацию. Мне запомнился этот советский писатель по одному его выступлению по радио, где он, не помню в связи с чем, объявил, что в советские времена у него вышло сорок книг (!!!). Каких? Неважно, кажется поэтических сборников. Так что подпирал он партструктуру изо всех сил. (Кстати, сравните: у автора «Бухенвальдского набата» - ни одного!)

А потом («Дунул ветер, и Авдей полюбился больше ей...») он возглавил журнал (какими путями, не знаю), где на протяжении нескольких лет смешивал с навозом и грязью (правда, со знанием объекта поношения, что было вполне естественно) режим, который дал ему возможность реализоваться на все 100 процентов! Есть такое определение у В. Даля: «Перевертыш, переверть - шаткий, непостоянный человек». Это к слову. Исчерпав ресурсы журнала, он отбыл за океан в качестве носителя и поборника демократических идей... Преуспел и там.