Чтение онлайн

Мы жили с отцом вдвоем. Мать умерла за месяц до начала всех этих событий. Несколько лет назад был убит мой младший братишка, он был любимчиком у матери. Это произошло в день его рождения. Он с ребятами пошел отмечать, там с кем-то повздорил и его несколько раз ударили ножом. Истекая кровью, брат еле добрался до дома. Мать, вызвав скорую, увезла его в больницу, но там уже ни чем не могли помочь, и он умер от большой потери крови.

В тот день мать поклялась, что больше никогда не обратится к врачам.

Все это произошло далеко на севере. После возвращения домой, она заболела сахарным диабетом. Причиной ее смерти послужила царапина на стопе, а из-за болезни рана никак не заживала. Ехать в больницу она наотрез отказалась. Мы привезли врача на дом, тот естественно отругал нас и сказал, если мы ее срочно не отвезем в больницу, то он за ее жизнь не ручается. Мать все равно отказывалась, просила, чтобы мы дали ей спокойно умереть. Когда боли стали невыносимыми, и она была почти без сознания, мы все-таки увезли ее в больницу.

Врачи сказали, что ногу надо ампутировать, только в этом случае она может выжить. Было уже слишком поздно, инфекция поразила весь организм. Мать умерла на операционном столе.

Так мы с отцом остались вдвоем. Была еще сестра, но она была замужем и не могла часто навещать нас.

С одной стороны хорошо, что мать не застала всех этих событий.

В ноябре в город вошли Федеральные войска. Честно говоря, ни в каких боевых действиях принять участия мне не довелось. Везде была такая неразбериха, не было понятно кто в каком отряде числится, кто этим отрядом командует. Я несколько раз ходил в штаб, сказали, что все ополченцы ушли в горы, но я за ними не последовал.

Позже, когда деньги у нас с отцом кончились, и есть в доме было нечего, я продал автомат. На эти деньги мы кое-как продержались несколько недель.

А в феврале «федералы» начали ходить по домам. К ним в руки, наверно попали списки тех, кто записался в народную армию. Пришли и к нам. Не знаю, как меня вычислили: то ли по спискам, а может, кто-то из соседей донес. Как бы то ни было, в тот день я вообще пожалел, что родился на свет. Со мной долго церемониться не стали, посадили в БТР и увезли. Отца дома не было, и из соседей никого не было видно, а может просто не захотели вмешиваться. В общем, никто не знал, куда меня забрали.

Привезли меня в фильтрационный лагерь. Там было очень много таких же ребят как и я, которые только значились в списках, но в боевых действиях не участвовали. Для военных это не имело никакого значения, мы все для них были врагами. Каждый день нас выводили на допросы. Задавали одни и те же вопросы: где автомат? Кто твой командир? Как фамилии тех, кто был с тобой? И все такое в этом роде. Когда я сказал, что я и не успел нигде повоевать, а автомат продал, спросили, где деньги. А деньги проели. И все начиналось снова, как по замкнутому кругу. Но самое ужасное происходило после допросов. Нас жестоко избивали. Руки завязывали, на голову надевали мешок и били со всех сторон, то прикладом, то солдатским ботинком. Несколько раз от боли я терял сознание. В этом случае, затаскивали в камеру и давали передышку на день, два.

Я уже был совсем без сил и не только от побоев, но и от голода. Нас практически не кормили. Иногда давали воду и сухой хлеб. А о том чтобы умыться, привести себя в порядок, вообще не было речи. Через пару недель у меня завелись вши, началась чесотка, еще очень сильно болел желудок.

Сообщить домашним, где я нахожусь, не было никакой возможности.

Каждый день я жил в ожидании вечера. Днем нас обычно отдавали на растерзание солдатам, те избивали нас с особой жестокостью. А после того, как стемнеет, нас оставляли в покое. Поэтому темноты мы ждали как спасения, мысленно подгоняя часы. Находясь здесь, я чувствовал себя таким униженным, беспомощным. Казалось, этот ад никогда не закончится. Обращались с нами так, как будто мы были не людьми, а животными. Нас не только били, не еще унижали морально, материли, говорили непристойности и тому подобное. Даже не знаю, что было хуже.

Примерно через месяц ко мне в камеру попал еще один парень. Но его родные знали, куда его увезли, и прилагали все усилия, а точнее собирали деньги, чтобы его освободить.

Ему повезло больше, чем мне. Он пробыл здесь около двух недель, потом его выкупили родные. Когда он выходил я отдал ему адреса своих родственников и попросил сообщить, где я нахожусь.

Ризвана освободили только через два месяца. Так получилось, что в день его возвращения домой, я присутствовала там.

Когда мы увидели его, то сразу и не узнали. Вид у него был хуже, чем у самого безнадежного бродяги. А если точнее, он был похож на одичавшего человека. Истощенный до предела; волосы и борода отросли и слиплись от грязи; ногти были до неприличия длинными и черными, уцелевшие зубы тоже были черными; вообще цвет его кожи был такой, как — будто он обгорел. Он все время чесался и извинялся за запах, который от него исходил, что было неудивительно, ведь он не имел возможности даже умыться в течение двух месяцев.

Глядя на него, мы никак не могли прийти в себя. На него просто невозможно было смотреть без слез. А Ризван стоял и улыбался, и все не мог поверить в то, что он на свободе. Он был по- настоящему счастлив.

Время, которое он провел в фильтрационном лагере, отразилось на его, и так, не очень крепком здоровье. Через два года он умер от рака желудка.

Белита уже пожилая женщина. Она доводится мне дальней родственницей и живет не далеко от нас — через улицу.

У нее было трое детей. К тому времени, когда я ее узнала, ее сыновья были женаты и имели детей, а дочь выросла. Вначале 90-х муж Белиты заболел и умер. Один из ее сыновей жил со своей семьей отдельно, а старший с женой и детьми жил во дворе с матерью и сестрой. Белита из тех матерей, которые считают, что без нее ее дети пропадут, даже если этим детям далеко за тридцать.

В войну им несколько раз пришлось покидать дом. Они жили, то у родни в Чири-Юрте, то в Атагах. Даже если сама Белита оставалась в городе, то детей и внуков старалась уберечь, отправляя в села.

В первую войну беда миновала ее дом. А вторая война, начавшаяся в 99 году, сделала ее несчастной, потому что случилось непоправимое.

Белита была очень близка с дочерью Лейлой. И Лейла, которой было уже за двадцать, была очень привязана к матери, всюду следовала за ней. Лейла была высокой симпатичной девушкой, по- детски наивной, немного избалованной, но очень открытой, и я бы даже сказала чистой.

Когда я приходила к ним в гости, в их доме, особенно той половине, где жила Лейла с матерью всегда царила идеальная чистота. Лейла любила, чтобы все вещи в доме лежали по своим местам, и строго следила за порядком. Это касалось и ее внешности, она всегда выглядела очень опрятно, и ругала своих домочадцев, если те были не аккуратны.

Мне нравилось бывать у нее. Лейла всегда весело щебетала, задавала кучу вопросов и наивно удивлялась. Мы говорили обо всем, о чем только говорят девушки: о косметике, об одежде, о прическах, не забывали посплетничать об общих знакомых. Она всегда поила меня чаем, и причитала, если угощений, на ее взгляд, было недостаточно.

О том, что Лейла погибла, я узнала только через год, потому что находилась вдали от дома.

Как только я попала в родные края, я первым делом пошла навестить Белиту, чтобы выразить ей свои соболезнования.