Чтение онлайн

На какое-то время мне показалось, что она говорит о грудничке – сколько же можно было валяться без памяти, что младенец успел вырасти и уже доит коз? Но потом я вспомнила, что путешествую с двумя «малышами», и облегченно выдохнула.

– Спасибо, молоко очень вкусное…

– Может, вы булочку хотите?

– Не откажусь, – стесняясь собственной прожорливости, призналась я.

Совестно было объедать женщину, которой я самым подлым образом подарила надежду, чтобы теперь безжалостно отнять… Но полтора литра молока, выпитые на голодный желудок, не успокоили, а только раззадорили зверский аппетит.

Деревянный стол рядом с большой беленой печью в мгновение ока был уставлен простой, но сытной деревенской едой. Выскоблив деревянной ложкой до блеска целую тарелку молочной каши, я впилась зубами в гигантский калач, сама пугаясь его размеров – ничего, хоть половину сгрызу… В результате же осилила еще целых пять штук, косясь на домашнюю колбасу – но немыслимым волевым усилием решила все-таки ограничиться уже съеденным. Тем более что новое платье и без того едва не трещало по швам…

– Кто этот мужчина, который нас вчера сюда привел? – Не решаясь задать самый важный вопрос, я начала издалека.

– Староста наш, – поморщилась женщина.

За уничтожением продуктов она следила с таким умилением, словно в жизни не видела ничего приятнее субтильной девицы с аппетитом кузнеца.

– А почему вы на него кричали?

– Ой, да это долгая история… Дочка его, Ладка, в моего Васятку влюбилась, да и он на нее запосматривал – девка видная, хоть и егоза. Только папаше такой зять без надобности – ему все прынца подавай! – Дарья снова скривилась, выражая нелицеприятное мнение о непомерных амбициях деревенского старосты. – Да ведь сердцу не прикажешь! Вот и стал он моего Васю на свой манер перекраивать: мол, не бывать свадьбе, пока тот не научится какому-нибудь делу, построит дом и сможет содержать семью. А Васенька не ремесленник, он музыкант!

– Вот бы его с Ианом познакомить! – Заслушавшись, я совсем забыла, что речь идет об умирающем в соседней комнате парне.

– Так вон уже – учит его бренчать на этом инструменте басурманском! Нет чтобы сперва поесть как следует, сил набраться…

– Может, и басурманский, зато какие звуки Иан из него извлекает… Как – УЧИТ?! Он что же… – в последний момент я заменила «жив» на более нейтральное, – …уже встает?!

– Нельзя?! – Женщина испуганно прижала ладони к груди.

– Отчего же… Если хочет и может – пусть встает… – Голова пошла кругом.

Что здесь вообще происходит? Может, у «Васеньки» есть давно разлученный с семьей брат-близнец? Хотя мать-то должна об этом знать… Да и не такого высокого полета эта птица, чтобы кто-то мечтал занять его место. Я должна увидеть все собственными глазами!

Иан играл – вдохновенно, одухотворенно, закрыв глаза и целиком отдавшись музыкальной стихии. Если прежде, заклиная животных разученными наизусть мелодиями, с поджатой к подбородку ногой (скрипку-арфу следовало придерживать коленом) он напоминал мне застывшего над болотной гладью журавля, то теперь, погруженный в импровизацию и выражающий только собственные чувства, виртуоз производил совершенно другое впечатление. Мне представилась последняя пушинка на облетевшей голове седого одуванчика: ветер снова и снова пытается сорвать маленький парашютик и унести вместе с семечком далеко-далеко, но он продолжает упрямо держаться…

Захотелось раскинуть руки и взмыть над деревней – впрочем, не мне одной. Разинув рты, вокруг – кто на пеньке, кто прямо на земле, – сидела добрая половина местного населения.

Финальная нота, прозвенев, еще некоторое время висела в воздухе, а затем осыпалась хрустальной пылью. Не удержавшись, я захлопала в ладоши. Будто очнувшись от гипноза, остальные слушатели подняли на меня затуманенные глаза… А затем разом подхватились и бросились прочь, только пятки засверкали. На месте остались только маэстро и какой-то незнакомый парень… смутно знакомый… не может быть!!!

А вот он меня, похоже, узнал с первого взгляда – хотя тут сложно было не догадаться, наверняка в деревне сейчас не так уж много приезжих. С размаху бросившись на колени, «знакомый незнакомец» принялся тыкаться головой в серую дорожную пыль – ни дать ни взять, вареное яйцо в солонку кунается…

– Спасибо, госпожа! По гроб жизни!

– Достойно ли радоваться о благополучии телесном, духовным пожертвовав?!

Подкравшийся сзади монах в буро-коричневой рясе с оттяжкой огрел коленопреклонного юношу по спине тяжелым медным кадилом на длинной цепи. Ойкнув, тот повалился на бок. Не дожидаясь окончательного расчета, Иан быстро закинул свой инструмент за плечо и быстрее кошки буквально взбежал вверх по шершавому стволу, чтобы спрятаться в густой кроне – кажется, это была старая яблоня. Хотя в промежуток между цветением и созреванием я одно дерево от другого вряд ли отличу, разве что дуб или клен – уж очень у них листья приметные.

– Что вы делаете?! – Я грудью встала на защиту пациента.

Сейчас он ему все почки отобьет, а потом станут говорить, будто я одно лечу, а другое калечу!

– Изыди, исчадие ада! – Монах ткнул мне в лицо опять же медный, с пятнами зеленой патины, огромный крест и плеснул чем-то из непрозрачной бутылочки – хочется верить, что святой водой.

Моей бабушке освященную воду знакомые привозили и присылали со всех концов России, так что у нее дома выстроилась целая шеренга баночек и пузырьков с прозрачной жидкостью, которая не портилась, не мутнела и не приобретала со временем неприятный запах. Здесь же картина была прямо противоположной: либо священник пожалел поболтать в воде серебряным распятием… Либо для верности добавил крысиного яду.

На всякий случай поплевав через левое плечо и утершись рукавом, я сердито посмотрела на не в меру ретивого служителя святой церкви:

– Вы что это себе позволяете?

– А ты, бесовское отродье, пошто дерзаешь являться пред глаза служителю божию и чинить мерзопакостные дела свои под крышами, осененными его благодатью?!

Монах воздел руки к небу, будто призывая хляби небесные разверзнуться и поразить нечестивицу громом и молнией.

Однако не меньше, чем гнева небесного, мне, похоже, стоило опасаться удара кадилом промеж глаз, и, посматривая на раскачивающееся в руках священнослужителя орудие страшной поражающей силы, я упрямо продолжала напирать:

– У отца Михаила почему-то другое мнение на этот счет!

– Скверна проникает и средь служителей его… Воистину, как нет поля пшеничного, в коем ни один колос не был бы поражен спорыньей, так нет и монастыря без единого отступника…

– Как вы лихо о королевском исповеднике!

– Столица – суть кладезь пороков и средоточие зла!

У этого иезуита на все был припасен готовый ответ. Меж тем он снова перешел на личности, тыча в мою сторону указующим перстом:

– О, ехидна! Язык твой – жало изъязвляющее, зубы твои полны яда лжи, в глазах твоих – огонь преисподней, и дьявол радуется, глядя на слугу своего! Заклиная тебя святым именем господа – изыди, сосуд греха!

Попик явно вошел в религиозный раж, и того гляди примется гвоздить не только словом, но и кулаками. А в рукопашной мне, боюсь, долго не продержаться. Поэтому я вняла доброму совету и поспешила «изыдить»: воспользовалась тем, что оппонент задрал голову к облакам в ожидании божественного ответа, подняла руки – и Иан, обхватив запястья, ловко втащил меня на яблоню. Даром что тощий, зато жилистый и сильный.

Опустив взгляд и не обнаружив «объект» на прежнем месте, непримиримый боец с нечистью необычайно изумился – будто и не он только что сам посылал ведьму к черту. Наклонившись, монах потыкал рукой землю в том месте, где я только что стояла, ямки не нашел и, почесав бритый затылок, быстро обежал вокруг яблони. Я будто бы испарилась – ни следа, ни запаха. Кстати, о запахе – надо будет поинтересоваться, принято ли здесь купаться в реке, или отдельные энтузиасты все-таки топят бани?..