Чтение онлайн

— …

— Лёш, скажи мне это! Хотя бы раз скажи то, что я и так знаю. Самому же легче будет. Скажи: "Я люблю тебя!"

Дружников сосредоточенно греб, оглядываясь вокруг в поисках подходящего места для рыбалки. Они уже обогнули скалу Поросенок — хорошо, что Наталья увлеклась своеобразной пыткой, иначе разрыдалась бы от тоски по мужу и дочери.

Может, они плыли бы еще далеко, но Наталья так допекла Лёшку своим требованием, что тот решил остановиться здесь. Поднял с резинового дна ботика небольшой якорь с ярко-белой, скорее всего новой веревкой, привязал к специальному ушку лодки, и швырнул за борт. Якорь нырнул с громким хлюпом. Длинная веревка отправилась вслед за ним, выписывая на округлом бортике лодки витиеватые закорючки, и, махнув на прощание хвостиком, скрылась в воде.

— Блин! Я ж его бантиком привязал. Межеумок!

Лёшка перегнулся через борт, вглядываясь в густую темень глубины, будто якорь мог откликнуться на его зов и вернуться к хозяину.

— Дурак! — корил он себя. — Якорь же новешенький, а я его бантиком… Из-за тебя, тик-в-тик. Я рядом с тобой забываю, как мозгами пользоваться. Эх, пагуба — якорь ведь новешенький…

Порыбачить не удалось — коварный океан мог отнести их слишком далеко от берега, и прогулка закончилась бы весьма печально. Обратную дорогу Лёшка на все лады расхваливал якорь, едва не плача от обиды на себя самого. С горькой улыбкой укорял Наталью:

— Это ты виновата. Я из-за тебя такой дурак!

Точно, дурак. Рядом любимая женщина, причем определенно выскальзывает из рук прямо в это мгновение, как тот же якорь. А он по железяке убивается.

Эх, Лёшка! Дураком был, дураком остался.

И Наталья дура. Извелась совсем: ах, какая глупая была, не дала Дружникову шанса, не оценила мужика, отвергла любовь его неземную. Оказывается, в юности она была куда мудрее, чем теперь. Нужно доверять себе, ощущениям своим.

С рыбалки вернулись налегке.

Лёшка еще долго сокрушался из-за потери якоря. Бил себя кулаком в грудь, называл болваном и некумекой, рассказывая Кострице, как умудрился привязать тяжеленный якорь бантиком — веревка капроновая, скользкая, вот и… Ах-ах, как он мог?..

Ну утопил и утопил — и черт с ним, с тем якорем. Или новый купишь, или не купишь, но тогда и рыбачить в ближайшее время не доведется — других вариантов нет. Сколько ж можно обсасывать одно и то же?

И как тут оставаться верной своим решениям? Нет, не тому, что продолжения у них с Лёшкой не будет — в этом Наталья ни за что не изменит собственным принципам. А как быть с обещанием остаться на Мысе с ночевкой? Кому нужно такое ее благородство? Она же сама себя поедом съест за него, как Дружников пожирает себя за этот чертовый якорь.

Лёшка влез в Санькину палатку — только голые ступни сорок растоптанного размера торчали наружу. Оттуда послышалось подозрительное звяканье. Так и есть — выбрался обратно с бутылкой водки в руках. Этого еще не хватало!

— А не рановато ли ты пить собрался? — поинтересовалась нейтральным тоном, будто ее это нисколечко не касается. Однако умный человек понял бы, что Наталья думает по этому поводу.

— В самый тик-тик. Нужно якорь помянуть — земля ему пухом, — оправдался Лёшка.

— Море ему небесное, — съязвила Наталья издевательским тоном. — Вечером помянешь. Слишком жарко, развезет.

Раз не понимает человеческого тона, придется объяснять на пальцах. Пьяный мужик — отвратительное зрелище. Пьяная женщина, должно быть, еще хуже.

Дружников с явным сожалением посмотрел на бутылку, но послушно сунул ее обратно в палатку, в тенек. Юлька с Викой наградили Наталью гневными взглядами. Та поняла: девочкам не столько хочется выпить, сколько не нравится менторский тон неизвестно откуда свалившейся на их головы Натальи.

Ей и самой этот менторский тон был неприятен. Так жена мужу могла бы выговаривать. Или пусть не жена, но женщина, имеющая очень близкие отношения с мужчиной. Наталья таких отношений с Дружниковым мало того что не имеет, но теперь точно знает, что они ей даром не нужны. И против выпивки она возражает исключительно из собственных интересов. Пока Лёшка трезвый, у нее остается пусть призрачная, но надежда уехать с Мыса не завтра, а в ближайшее время. Стоит же тому лишь пригубить спиртного — на мечтах вернуться домой раньше намеченного придется ставить жирный крест.

Скука обуяла не только Наталью. Маялись все. Накупались уже вволю, порыбачить нельзя — якорь покоится на дне морском где-то за скалой Поросенок. Ухи не будет, значит, на ужин придется давиться сухомяткой и остатками плова с тушенкой. Выпивка непременно подняла бы всем настроение, и уж наверняка развязала бы языки. Возможно, даже способствовала некоторому сближению Натальи и Вики. Однако первой гораздо важнее были собственные интересы. Впрочем, Вике ее интересы наверняка пришлись бы по душе.

Юлька предложила сразиться в "дурака". Наталья скривилась, но промолчала. Санька отклонил идею:

— Не пойдет. В "дурака" вчетвером играть надо, пара на пару. А нас пятеро.

— Тогда в "Фараона", — внесла предложение Вика.

Наталья по инерции скривилась: фи, "Фараон" — дурной вкус, игра детская и бестолковая. Но сверх ожидания идея стала нравиться ей все больше. А что? Ей всегда везло в "Фараона". А главное — победитель может загадывать любые желания проигравшим. Если победит она…

— А давайте! — поддержала она Вику. У той от неожиданности приподнялась одна бровь.

Спорить с Натальей никто не осмелился. То ли чувства Лёшкины боялись поранить, то ли из уважения к ее писательским заслугам — пока что весьма условным, но это знает лишь сама Наталья. В глазах окружающих она все-таки писатель. А "писатель", пусть и с приставкой "начинающий", звучит гордо.

Кто как мог устроились вокруг большого пня, на всякий случай огласили правила игры — мало ли, может в этой компании они отличаются от тех, которые помнит Наталья?

— Шестерка накрывается до посинения, семерка — следующий игрок принимает две карты из колоды и пропускает ход, восьмерка — одна карта и ход. Туз — просто ход. Дама — минус двадцать, червонная — минус сорок. Так? Игра до ста одного очка.

И началось веселье. Дружников имел неосторожность устроиться слева от Натальи, как раз под ее ходом. "Семерки" и "восьмерки" так и липли к ее рукам, а значит, Лёшке вместо того чтобы сбросить свои карты, приходилось нагребать из колоды все больше и больше.