Чтение онлайн

«Пусть откроется сношение с Гудзонскою компаниею: если бы от нее нельзя ничего было получить, кроме одних мехов, известно, что звери морские и береговые год от году у нас уменьшаются. Но кто может поручиться, что на пространстве от впадения Медной реки в Тихий океан до Гудзонова залива не открылась бы какая-либо другая важная промышленность?» [9]

Романов ждал, что его «Предначертанием» заинтересуется один из просвещеннейших меценатов первой четверти XIX века, государственный канцлер Н. П. Румянцев, но он не знал, что старик уже готовит подобную экспедицию, в начальники которой он прочил находившихся в Русской Америке моряков Хромченко и Этоллина.

Однажды в доме Бестужевых Романов познакомился с новым управляющим делами Российско-Американской компании Кондратием Федоровичем Рылеевым. Крепко пожав руку Владимиру Павловичу, он объявил, что только что прочел его проект. Как и Бестужев, он был в восторге от «Предначертания». Он считал, что исполнение его принесет «не только славу, но и пользу».

Рылеев обещал Романову убедить директоров компании послать экспедицию для описи северных берегов Русской Америки. Они подружились. Романову по сердцу было свободомыслие Рылеева, его ненависть к самодержавному гнету, тупости, невежеству, ханжеству, раболепию.

Речи Рылеева о бесправности народа, о жестокости деспотизма казались выражением его дум. И когда Кондратий Федорович однажды рассказал о существовании тайного общества и предложил посвятить жизнь исполнению его высоких целей, Владимир Павлович ответил согласием.

Летом 1825 года они расстались. Романову пришлось по семейным делам уехать из Петербурга на Украину, в Херсонскую губернию. Они часто переписывались. Романов время от времени напоминал Рылееву о том, что ждет известий о судьбе проекта и готов оставить свои дела ради путешествия по дебрям Русской Америки.

Все эти подробности хлопот с проектом описи северных берегов Русской Америки отчетливо вспомнились Романову, в то время как казенный возок, запряженный казенной тройкой, нырял по ухабам казенных дорог. По сторонам тянулись леса. Снег облепил ветви елок и сосен. Деревья казались строгими и чужими, словно не хотели участвовать в его разговоре с самим собой о том, какая судьба ждет его впереди…

Романова привезли в Петропавловскую крепость.

После первого допроса ему стало ясно, что причиной ареста было его письмо к Рылееву, посланное из Херсона за восемь дней до декабрьского восстания… В нем не было ничего предосудительного. Речь шла о судьбе проекта описи Русской Америки. Только в постскриптуме он обратил внимание Рылеева на свою верность обществу. Закончив деловую часть письма, он приписал: «Мысли мои и стремление к полезному все те же, какие были, как в последний раз мы с Вами рассуждали…» Дальше следовало длиннейшее многоточие. Оно было красноречивее слов. [10]

От него потребовали письменных объяснений.

Романов отрицал свою принадлежность к тайному обществу. Он возражал против неправильного истолкования его приписки в письме к Рылееву. В нем шла речь не о делах тайного общества, а лишь о его горячем стремлении принести пользу отечеству в исследовании полярных владений России. Он не чувствует за собой никакой вины. Его привлекают к следствию по недоразумению. Он уверен, что скоро невинность его откроется, и он будет освобожден и возвращен к своему семейству и престарелой матери. Он усердно и ревностно прослужил отечеству 15 лет, точно выполнял присягу. Никогда не держал вольных речей, не делал никаких рассуждений о правительстве и правлении. «Одним словом, — заканчивал Романов свои показания, — ни мои поступки, ни дела, ни даже слова не обвиняют меня; совесть моя покойна. Ежели не неизвестность, как перенесли сей случай, со мною случившийся, жена и мать моя, то я бы равнодушно переносил бы мое заключение, уверен будучи, что рано или поздно невинность моя открылась бы.

В сем моем оправдании изложил я самую сущую истину, в противном случае подвергаюсь строгому суду». [11]

Романову вскоре пришлось горько пожалеть об этой строчке своих показаний. Он не подозревал, что 3 февраля 1826 года Рылеев признался, что он сам принял его в общество.

Романову предъявили показание Рылеева. Упорствовать дальше было бесполезно. Однако он не сдавался и снова стал отрицать свою принадлежность к тайному обществу, словно в руках следователей не находилась неопровержимая улика.

Показания К. Ф. Рылеева о принадлежности В. П. Романова к тайному обществу.

От него снова потребовали подробных показаний о связях с главными деятелями тайного общества, о знакомстве с Рылеевым и Николаем Бестужевым. Но Романов решил не пускаться в откровенности перед следственной комиссией. Да, действительно Рылеев ему открыл существование тайного общества, целью которого было введение конституционной монархии «с согласия государя». Он это признание сделал мимолетно, по дороге на званый обед. Затем Рылеев уехал в деревню, а он, Романов, отправился в Херсонскую губернию и забыл думать о тайном обществе. И только беспокойство за судьбу проекта экспедиции для исследования северных берегов Русской Америки вынудило его написать Рылееву. Проект был главной целью его жизни. О нем, кроме Рылеева, он писал директору Российско-Американской компании Ивану Васильевичу Прокофьеву. С Бестужевым его связывали чисто литературные интересы; Николай Александрович правил его проекты, печатал статьи. А разговоров о конституции они не вели, да и встречались довольно редко…

Это упорное «отрицательство» принесло в конце концов свои плоды. Ему повезло, что братья Николай и Александр Бестужевы отметили в своих показаниях его непричастность к делам и целям общества. Возможно, именно это и спасло его от ссылки на поселение, а может быть, даже и от каторги.

Когда следствие по делу декабристов было закончено, Николай I приказал продержать Романова три месяца в крепости, а затем направить в Черноморский флот и ежемесячно доносить о его поведении.

Об исследовании северных берегов Русской Америки Романову пришлось забыть. Но в мечтах своих он много раз уносился в этот суровый край. В июле 1829 г. он опубликовал в «Отечественных записках» свои комментарии к анонимному «Предначертанию об описи Ледовитого моря на нартах». Он горел желанием отправиться в дальнее странствие, но было строжайше запрещено давать ему отпуск. Он неистово дрался с турками. В одном из боев «басурманская пуля поцеловала» Романова «немного выше лба», и теперь голова его служила «верным барометром при перемене погоды». [12]

Когда минуло 12 лет с того дня, как увезли его вместе с опечатанными полярными проектами в Петропавловскую крепость, Александр Кашеваров [13] на байдарах исследовал значительную часть того самого Северо-Западного прохода, открытию которого он в молодости мечтал посвятить свою жизнь.

Прошло еще немного времени, и была отправлена экспедиция для исследования реки Медной, которая так интересовала Владимира Романова.

Возглавлял экспедицию молодой штурман Руф Серебренников. Много дней, недель, месяцев путешественники, преследуемые тучами мошкары, прорубались сквозь лесные заросли, перебирались через пороги, пересекали болота. Взятые запасы провизии быстро иссякли. Приходилось питаться мясом случайно подстреленных зверей или корнями трав. Но зато с каждым шагом вперед на карте появлялись новые участки реки Медной. Для путешественников не было ничего дороже этой карты — они заплатили за нее ценою бессонных ночей и голода. Вот они уже достигли тех мест, где Медная так мелка, что по ней невозможно плыть на самой маленькой байдарке. Еще несколько усилий — и моряки увидят ее истоки. Но в эти дни, когда экспедиция находилась почти у самой цели, все двенадцать путешественников гибнут под пулями колчан. Ни одному не удалось спастись, некому было рассказывать об их мужественном подвиге.

Только спустя некоторое время проходившие по тем местам индейцы нашли сумку с дневником и картами Руфа Серебренникова и доставили ее в Ново-Архангельск, управляющему Русской Америкой.

Эти дневники, уже в напечатанном виде, попали в руки Владимира Романова, когда он дрался с англичанами и французами у стен Севастополя…

Офицер, участвовавший в аресте Романова в 1826 году, через тридцать лет встретил свою жертву на приеме в честь героев Севастополя. Он никогда не пришел бы в этот дом, если бы знал, что бывший государственный преступник, находившийся под надзором властей, окажется героем дня. Говорили, что Романов проявлял чудеса храбрости. Рассказывали, что он спас севастопольскую морскую библиотеку и вывез последнюю горсточку защитников этого города с Южной стороны на Северную, заплатив за свой подвиг тяжелой контузией…

Рядом с Романовым офицер увидел два знакомых лица. То был чиновник особых поручений при губернаторе Херсонской губерний и дама средних лет, в которой бывший курьер узнал некогда очаровательную юную девушку, с которой ее спутник тридцать лет назад говорил на лестнице губернаторского дома. Время изменило их лица. Чиновник облысел, под глазами дамы заметны были морщинки, но не узнать этих действующих лиц давней истории было невозможно. Они тоже узнали его и что-то сказали друг другу. Офицер решил, что, вероятно, говорили о том, как провели его в январскую ночь 1826 года в далеком Херсоне. Он потерял более суток, которых было вполне достаточно, чтобы сестра Романова, переодевшись в мужское платье, загоняя тройки и щедро угощая водкой ямщиков, предупредила брата и помогла уничтожить бумаги, свидетельствовавшие о его связях с главными деятелями тайного общества декабристов…