Чтение онлайн

Судьба Имрана — типичный пример того, как Кувейт ищет кратчайших путей, чтобы возможно скорее стать вровень с современностью. Когда в 1948 г. борьба палестинских арабов за независимость окончилась неудачей, Имран находился в Иерусалиме и там стал работать водителем в американском археологическом институте. Много лет возил археологов на раскопки в Иордании, часто помогал им в работе, нередко выступал в роли экскурсовода для гостей. Это позволило ему усвоить жаргон археологов и приобрести немалые практические навыки; он научился распознавать и датировать наиболее известные типы архитектуры и керамики. Однако почти десять лет спустя Имран, подобно многим другим палестинским беженцам, покинул Иерусалим и отправился искать счастье в новом кувейтском Эльдорадо. Стал водить такси, но вскоре убедился, что Эль-Кувейт кишит таксистами и на этом поприще состояния не наживешь.

Как раз в это время открылся Кувейтский музей. Он не был археологическим — в ту пору в Кувейте вообще не существовало археологии. Однако министерство просвещения с похвальной прозорливостью осознало, сколь важно в водовороте модернизации сохранить образ Кувейта таким, каким он был до начала нефтяной лихорадки. Министерство взяло под охрану одну старую крепость, наняло египетского специалиста по музейному делу и предоставило ему шесть месяцев и неограниченные средства на то, чтобы собрать все, что еще оставалось от кувейтской старины, и оборудовать экспозицию. Он провел великолепную работу. Архитектура жилищ, судостроение, промысел жемчуга, жизнь бедуинов — все было иллюстрировано подлинными изделиями и точными уменьшенными моделями. Нефтяная компания обеспечила геологический отдел экспонатами; была заложена основа коллекции растений и животных Кувейта.

Имран рассказал о своей работе в Иерусалиме, и его взяли на должность хранителя одного из отделов нового музея. И как раз в это время начались наши раскопки.

Обзаведясь древней историей и древними памятниками, Кувейт применил трехступенчатую тактику, уже оправдавшую себя во многих областях. Власти наняли человека из наличных кадров, чтобы он временно возглавил данный участок, импортировали крупнейшие авторитеты, чтобы те провели рекогносцировку и изложили свои рекомендации, наконец, среди молодых кувейтцев был объявлен набор желающих поехать за границу, чтобы получить нужную подготовку и взять дело в свои руки. Пока действовало такое аварийное решение проблемы, шло планирование постоянной организации. И когда постоянная организация вступила в действие, для нее уже был подготовлен постоянный кувейтский инспектор.

Консультантом при проектировании образцового Управления древностей для Кувейта выступил Тарек — главный хранитель древностей одной из передовых в области археологии стран Ближнего Востока. Он провел год у нас в Дании, осваивая профессию археолога. А Имрана привлекли для срочного решения проблемы; как поступить с археологами, которые вопреки всем ожиданиям вдруг находят на вашем приусадебном участке две забытых цивилизации. И, работая с нами, он почти сразу же доказал свои археологические способности. Ибо Имран научил нас распознавать сырцовую кладку.

Сырцовая кладка из высушенного на солнце формованного глиняного кирпича — коварная ловушка для археологов на Ближнем Востоке. Древние города Двуречья и Сирии были почти целиком выстроены из такого кирпича, и телли в этих странах в основном состоят из напластований разрушенных глинобитных домов. В таком глинистом месиве различить уцелевшие стены почти невозможно, и в воспоминаниях даже самых заслуженных археологов можно прочесть поучительные истории о стенах, срытых, потому что их не сумели сразу опознать. Для нас положение осложнялось тем, что мы никак не ожидали встречи с сырцовой кладкой. Мы прибыли на Файлаку с Бахрейна, где все древние постройки сложены из камня, и когда дело дошло до раскопок крепостной стены эллинского города, аккуратно срезали целую секцию, чтобы расчистить во всю ширину солидное каменное основание. Но тут подошел Имран, взял совок и поскреб им стенки нашего разреза. Следя за его работой, мы постепенно начали различать между глиняными кирпичами ровные линии глинистого раствора и поняли, что рассекли изрядную надстройку из сырца. С этой минуты мы забыли, что Имран «всего лишь» таксист. И лишь когда он умело отремонтировал предоставленный нам дряхлый джип, вспомнили про его таланты в этой области.

…Пока я перебирал в памяти изложенное выше, машина по ухабистой колее добралась до нашей штаб-квартиры.

Кувейт и тут сумел показать, что можно сделать, когда расходы не играют роли. Во время первого полевого сезона мы размещались в школе, в классной комнате. В прошлом году по приезде обнаружили, что в дальнем конце школьного двора нас ждет новый домик. Спальня и ванная, гостиная и кухня, кладовка и кабинет — все полностью обставлено. Да еще и обслуживающий персонал в лице трех индийцев. В этом году к дому прибавилось новое крыло; мы получили лабораторию, темную комнату для работы с фотоматериалом и по спальне на каждого.

Положение нашей экспедиции в Кувейте сильно отличалось от бахрейнского. На Бахрейне, получив средства от правительства и нефтяной компании, дальше мы должны были думать сами. Конечно, шейх Сульман и многие члены правительства живо интересовались нашей работой, но это был интерес личный и частный. Если нам требовался на время бульдозер или кран, от властей отказа не было, но решался этот вопрос частным путем, по соглашению с главным государственным инженером или с руководителем министерства транспорта. Отсутствие официального статуса подчас заботило нас, мы никогда не были уверены, что можем с полным правом копать там, где копаем, или разбивать лагерь там, где устраиваем стоянку. Помню, как мы были приглашены отобедать вместе с начальником бахрейнской полиции, родственником самого правителя, и за чашкой кофе он упомянул, что это ему принадлежит храмовой телль у Барбара, где мы копали уже пять лет в полной уверенности, что находимся на общественных землях. Приняв наши сбивчивые извинения, он весело дал нам запоздалое разрешение продолжать раскопки. В правительственных органах Бахрейна вообще не было человека, в обязанности которого входило бы наблюдать за нашей деятельностью и охранять древности страны. В итоге, хотя по соглашений с правительством полагалось делить находки пополам, на самом деле нам не с кем было делиться, и мы год за годом все увозили в Данию. Подразумевалось, что дележ произойдет, как только на Бахрейне будет построен музей или назначен главный хранитель древностей.

В Кувейте все обстояло иначе. Министерство просвещения с самого начала приняло на себя полную ответственность за наши раскопки. Мало того, что оно оплатило все расходы и обеспечило нам роскошный стол и кров, — министерство наняло рабочих и взяло на себя заботу об их жалованьи, питании и жилье. Это избавило нас от кучи хозяйственных дел, ведь на нас теперь работало шестьдесят с лишним человек, куда больше, чем, могла поставить деревня Зор. Должно быть, набор происходил по всему побережью Персидского залива, потому что наши бригады включали представителей всех арабских национальностей, от Ирака до Омана; были представлены даже Аден и Сомали. Среди иракцев нашлись люди, хорошо знакомые с раскопками: до войны они работали с немецкими экспедициями в Уруке. В Зоре всех было разместить негде, и власти разбили палаточный лагерь на равнине между нашими двумя теллями. Продовольствие и пресная вода доставлялись морским путем с материка. Выпади нам самим заниматься всем этим, пришлось бы выделить двух человек только на хозяйственные работы. А так все четырнадцать членов Кувейтской экспедиции могли сосредоточиться на археологии.

Не только члены экспедиции были окружены заботой. Люди министерства взяли под охрану наши объекты. После первого полевого сезона обнесли оградой каждый из раскопов; затем огородили весь район. Для археологов всегда жгучая проблема— куда девать вырытую землю: если не свалишь ее подальше от раскопов, на следующий год непременно окажется, что она лежит как раз там, где надо продолжать копать. Но на Файлаке после каждого полевого сезона включались в работы самосвалы и сбрасывали вырытую землю в Персидский залив.

Словом, обстановка для работы в Кувейте была самая роскошная, что мы, прибывая с Бахрейна, не уставали подчеркивать: никаких проблем, обычно возникающих перед экспедициями. В то же время власти распространили опеку и на материал раскопок. После второго сезона вступил в силу закон о древностях, аналогичный таким же законам в других странах Ближнего Востока. По этому закону все древние предметы, найденные на территории Кувейта, являются собственностью государства и не могут вывозиться без его разрешения. Так и должно быть; нелепо, когда невосполнимые исторические сокровища страны становятся собственностью музея на другом конце земного шара. Но это был первый сезон, когда нам предстояло работать с учетом нового закона, и мы еще не знали, сколь буквально он будет применяться. Мы надеялись, что министерство просвещения поймет: здесь не может быть речи о каком-либо столкновении интересов. Мы отнюдь не пылали желанием наполнить залы нашего музея кувейтскими сокровищами; да у нас просто-напросто не было таких залов. В лучшем случае, когда-нибудь в будущем, когда у нас появится помещение, выставим типичные изделия и керамику всех культур, обнаруженных нами в области Персидского залива, а к тому времени кувейтцы скорее будут сетовать не на то, что нами вывезены предметы, которым надлежит быть в Кувейте, а на то, что мы отвели слишком мало места кувейтской культуре. Нам требовались только образцы для научных исследований — черепки со стратиграфической привязкой, кости животных, образцы почвы и образцы для радиоуглеродного анализа. И в интересах самих же кувейтцев было позволить нам взять с собой в Данию предметы, нуждающиеся в специальной обработке, поскольку ее нельзя было произвести в Кувейте: кость и металл.

К числу таких предметов относилась одна из двух важнейших находок, ради знакомства с которыми мы с П. В., собственно, и прибыли сейчас с Бахрейна. Сидя в креслах в гостиной, мы рассматривали увесистый ком металла, извлеченный Кристианом из ящика с надлежащим ярлыком. Металл отливал пурпупом, но мы знали, что пурпурная окраска означает серебро, и сама форма образца все нам сказала: это был клад, тринадцать серебряных монет, спаянных вместе коррозией. По размеру и весу монет опытный глаз Кпистиана определил, что это греческие тетрадрахмы[43]. Пока они не будут очищены от окислов и разделены, больше ничего сказать нельзя. Монеты могли быть отчеканены самим Александром или кем-нибудь из Селевкидов. Получив ответ, мы сможем с достаточной уверенностью подойти к датировке эллинского поселения на Файлаке.