Чтение онлайн

Эмма облегченно опустилась на мягкую подушку с кисточками, лежавшую на сиденье ее кресла. Возможно, здесь ей и предложат проводить ночи. Она была готова, только боялась москитов.

В этот момент один из индусов, сидевших на корточках, вскочил, отодвинул занавес и протянул ей зеленый кокос, В следующую секунду Сакарам вырвал у нее из рук это подношение, умудрившись не дотронуться до нее. Человек в грязной дхоти получил от него выговор и огорченно попятился.

– Зачем вы это сделали? – Эмме очень хотелось вкусить прохладного нектара из плода, которого она была внезапно лишена. Она уже собралась попросить, чтобы ей вернули кокос, но Сакарам пренебрежительно выбросил его в реку.

– Если мэм-саиб желает зеленый кокос, я с удовольствием сам ей его подам, – произнес он своим обычным высокомерным тоном.

– Подайте хоть что-нибудь! – раздраженная его своеволием, воскликнула Эмма. – Я мучаюсь от голода и жажды. Когда мы будем есть?

– Совсем скоро, мэм-саиб. Наберитесь терпения! А этот слуга превысил свои обязанности. Людям его касты нельзя доверять выбор еды. Он забыл, что заботиться о вас – мой, и только мой, долг.

– Вот и позаботьтесь!

Эмма недовольно повела плечами, заметив, как Кингстон, не одобряя ее тона, приподнял темные брови. Дождавшись, пока слуга в белом тюрбане с поклоном удалится, она обернулась.

– Простите, но иногда ваш слуга становится просто несносным! Предложить кокос – не значит нанести оскорбление. Не пойму, почему Сакарам так рассердился.

– Я уже предупреждал вас, что у Сакарама собственные представления о приличиях. Не забывайте, мы в Индии, а не в Англии. – Усевшись в соседнее кресло, Кингстон вытянул длинные ноги. – Будьте к нему снисходительны, мисс Уайтфилд. Он для меня больше, чем просто слуга, так же как вы – больше, чем просто няня.

Не зная толком, что он хочет этим сказать, Эмма ждала разъяснений. Уже во второй раз за день он выглядел недружелюбным, даже грозным.

– Я предоставил вам несравненно большую свободу действий, чем позволил бы мисс Ланди, если бы она была на вашем месте. Полагаю, вы обратили на это внимание. Но я не позволю вам грубить Сакараму и остальным моим слугам.

Эмма молча выслушала его. Дважды за один день Александр Кингстон продемонстрировал изнанку своей натуры. Чем вызвана его раздражительность? Кажется, он не может пожаловаться на сломанное ребро и растяжение лодыжки… Тем не менее Эмме стало стыдно. Обычно она не кричала на слуг – ни в Англии, ни здесь. Они такие же люди, их чувства надо щадить. Но Сакарам раздражал ее своей высокомерностью и чувством превосходства над всеми остальными.

– Прошу прощения за свое поведение, – тихо проговорила Эмма. – Я позволила себе грубость, которую постараюсь не повторять.

Кингстон подложил подушечку под голову и закрыл глаза.

– Рад это слышать. Вы тоже меня простите за мои слова. Я редко говорю в подобном тоне.

У Эммы отлегло от сердца. В этом человеке было нечто особенное, на него легко было рассердиться, но и простить не составляло никакого труда. Кингстон представлял собой поразительное сочетание доброты, чувствительности и силы. В нем была и скрытая, темная сторона – неукротимость, дикость, с трудом сдерживаемая страстность. Эмма даже подумала, что он определенно был склонен к насилию. При всей элегантности его манер он был не домашним котенком, а тигром. Она откинулась в кресле и приготовилась ждать ужина, но ее мысли крутились вокруг Кингстона. Поймет ли она его когда-нибудь до конца?

Мисс Уайтфилд уснула почти сразу после ужина. Алекс же еще долго не смыкал глаз, любуясь звездами и попивая бренди, что с ним бывало очень редко. Сакарам растянул над ними противомоскитную сетку, которая спасала также и от огромных мотыльков с серебряными крылышками, летящих на свет фонарей. Барке предстояло простоять у причала до самого утра, так как ночное путешествие по реке сулило опасности в виде полузатонувших бревен, мелей, крокодилов и лодок, плывущих без опознавательных огней. Плавание при свете дня было куда более безопасно; сейчас Алекс наслаждался ночной тишиной, нарушаемой разве что привычными звуками, доносящимися из джунглей.

Вой шакалов убаюкивал его не хуже, чем плеск воды за бортом. Мисс Уайтфилд пришла бы от этой музыки в ужас, ему же она казалась вполне мелодичной. Он прикрыл глаза и задумался.

Плавание по реке предоставляло блестящую возможность устроить мисс Уайтфилд неожиданное купание. Если она окажется в воде, бумага на владение Уайлдвудом будет, несомненно, испорчена: чернила потекут, и никто не сможет прочесть ее. И тогда-то он наконец вздохнет с облегчением!

Недаром он ее предупреждал, что не потерпит угроз своей империи! Он смотрел в лицо любой опасности, дрался как черт и никогда не мучился угрызениями совести, если, чтобы выжить, требовался отчаянный поступок… Почему же сейчас, едва подумав о принудительной ванне для мисс Уайтфилд, он испытал чувство вины? Ведь о том, чтобы ее утопить, и речи не было: вымочить как следует, окончательно испортив документ, – только и всего! Сейчас для этого наступил самый подходящий момент. Весь день он только и делал, что отрабатывал детали плана. Однако что-то в его душе сопротивлялось задуманному. Кингстон злился, но ничего не мог с собой поделать.

Среди многочисленных выражений, которые он привык видеть на лице Эммы, одно было особенно невыносимым: когда ее глаза делались вдруг влажными, на губах появлялась обезоруживающая улыбка и все лицо светилось невинной доверчивостью! В такие моменты ему хотелось привести ее в чувство пощечиной и крикнуть: «Что это с вами? Разве вам неизвестно, зачем я вас нанял? Ведь я просто испугался, как бы, оставшись в Калькутте, вы не причинили мне вреда! Я собираюсь отнять у вас ваше наследство! Если все выйдет по-моему, вы утратите доказательства на право владения Уайлдвудом и ваша поездка будет бессмысленна. А как только появится возможность благополучно от вас избавиться, я поспешу ею воспользоваться».

Осторожность требовала именно таких действий; избавиться от нее, как только будет уничтожен документ. Зачем тащить ее с собой в Парадайз-Вью, где она станет рыскать в поисках своего Уайлдвуда, даже если лишится бумаги? Он и так зашел слишком далеко, позволив себе проникнуться к ней дружеским расположением. Какой черт дернул поцеловать ее?

Ему совершенно не нравилось то, что с ним происходило последнее время: ведь она соблазняла его своим характером, нравом, этими своими влажными глазами; она даже возбуждала в нем желание! Подумать только – желать старую деву! При первой встрече она напомнила ему ворону. Что за наваждение?

Алекс сделал большой глоток бренди. Слишком много времени он проводит в ее обществе – в этом все дело! С женщинами он всегда давал слабину. Он ложился в постель даже с теми особами, которые вызывали у него одно презрение, и наслаждался ими. Сейчас рядом с ним оказалась женщина, которая ему по-настоящему понравилась, и он, разумеется, мечтал о близости с ней, даже если подобное поведение было совершенно не в его интересах.

Он убеждал себя, что обязан устоять перед напором чувств и плотских желаний и не отступать от своих планов. Как ни отвратителен был ему замысел искупать мисс Уайтфилд, он должен был его осуществить. Он сыграет роль благородного спасителя, и в благодарность она сама пригласит его к себе в постель!

Последнее произойдет уже не на барке, где нельзя толком уединиться, а позже, когда у них будут палатки. Однажды вечером, когда все уснут, он нанесет ей визит. К тому времени у нее заживут ребра, она полностью поправится, смягчится, созреет и будет готова к уроку любви и сладострастия.

Черт возьми, давно он не желал женщину с такой силой! Из памяти не выходила ее нежная кожа, нетронутое тело, шелковые волосы. Ему хотелось зарыться в них лицом и вдыхать ее аромат, который опьянял его всякий раз, стоило ему к ней приблизиться. Сначала он возжелал документа мисс Уайтфилд, а теперь ему понадобилось и ее тело. Одного он совершенно не хотел – пробудить в ней чувства.