В поисках прошлогоднего снега (сборник)
Шрифт:
Но кто же этот непостижимый «кто-то»?! Вечный спутник, поводырь, сопровождающий меня в этих бесконечно повторяющихся снах, обрывающихся в одном и том же месте – «Ну вот, мне все так и снилось – я иду по Пушкина…».
Междугородний звонок.
– Ты в Питере? – изумляется Ирка.
– Как видишь.
– Слушай, а мне сказали, что ночью тебя видели здесь, в Кишиневе!
– Как это?
– Ты представляешь?! Я уже обзвонила всех, люди в смятении…
Значит, я и вправду была там. Раз люди видели. Я летала туда. С помощью ветра и шляпы.
– А кто меня видел?
– А пес его знает!.. Слушай, а ты точно в Питере? Не врешь?.. А, ну да, я ж звоню… Но ты точно не прилетала?..
– Я прилечу.
– Когда?
И тут очень важна интонация: резкая, строгая, требовательная, Иркина: когда?!
Когда найду в этом плоском городе холм, куплю шляпу, дождусь ветра и – механизм взлета я запомнила! – и прилечу…
Встретимся у Пушкина
Значит, тут было важно правильно выбрать время года.
Чтобы на озере, у Дневного кинотеатра, была осень.
А в парке Пушкина – весна.
Лето пусть будет у Ильинского базара, которого нет (но пусть он будет).
Зимы не надо.
И убрать все лишнее – новые дома, новые улицы, машины… Людей тоже убрать. Чтобы было пусто – только деревья.
Деревья оставить.
Солнца тоже не надо: солнце, люди – они помешают моей печали, рассеют туман.
Утро, одиночество, город – владей! Прошлым.
Значит, сесть в троллейбус на Пушкина, близ Садовой и…
Но чтобы не было людей, мы договорились.
А если люди, то…
Не-ет, ну, это сложно. Это тогда надо поднять с постели Анечку (а во Флориде три часа ночи!) и доставить ее, сонную, на пересечение улиц Пушкина и Пирогова. Туда же вернуть весы из 70-х и посадить рядом вечно недовольного дядю Фиму (вынуть из могилы). А на углу Искры и Пушкина поставить Колю Сундеева (из Сан-Франциско) – и пусть он читает свои стихи про косарей (а кто запретит?!).
А вот на Гоголя и угол… забыла, неважно (важно!), поместить Ваню и Борю (это другой Боря) – и пусть он доскажет свою историю, начатую тридцать лет назад, о том, как теща предъявила ему ультиматум: или Боря немедленно вставит стекло в форточку, из которой ей дует, или же она закроет ее Бориной задницей – и все смотрят на Борину задницу, прикидывая – хватит или нет.
И пусть они все стоят по своим местам и радуются тебе, едущей в троллейбусе по кольцу – вот тогда да! Тогда пусть будут и люди.
Но этого не может быть.
Тогда и ничего не надо.
А если все-таки надо?..
Ну, тогда иди к Пушкину: верные городу собираются именно там.
Хочешь увидеть всех разом – ступай в парк.
В 90-е годы там спасали памятник – тем и сами спаслись. Они защищали его – теперь он защищает их. Все по-честному.
Выжили только те, кто прибился к нему.
Для кого-то Пушкин – это классика, а для них – современность, национальная идея, самоидентификация. Пушкин жив! «Встретимся у Пушкина».
И я тоже, конечно, отправлюсь к нему.
…И меня обнимет такое количество друзей, что я до сих пор живу обнятой.
Озеро
«В Израиле есть все, кроме Комсомольского озера».
– А ты знаешь, что Комсомольского озера больше нет?
– Как это нет? А где оно? Голков забрал?
– Высушили.
– Не может быть!.. Не верю. Как же вы это допустили? Зачем?!
– Стало гнить… Экологическая катастрофа.
Боже мой… Бедный Голков.
Бедные мы.
Ну какой же это Кишинев без Комсомольского озера?!
Так. Озера нет, Дневного кинотеатра нет… А Дрейзлер есть?
– Дрейзлер на месте. Слушай, а давай спустимся к озеру?
Нет! Ни за что. Я не хочу видеть его труп. И даже не хочу знать, что его нет. Вы мне ничего не говорили, ясно?
– А может, оно уже есть? Давай посмотрим. – Улыбка в усы, которых тоже нет.
– Ткач, а где твои усы?
– Продал.
– Пропил, что ли? Ладно, так и быть, спустимся до первой аллеи, но дальше ни шагу. Господи… и сколько же в этих аллеях было свиданий и клятв!..
– И эксгибиционистов.
– Ты все испортила, Алла. Как говорил Полтавец, наплевала на солнце и погасила.
Алла и Ткач – это главные мучители, сладкие мучители, каждой весной посылающие мне в завьюженный Питер благую весть: расцвела сирень (идут невыносимые подробности), вот-вот расцветет абрикос (еще невыносимей!)…
Самое красивое дерево на свете – цветущий абрикос.
Сакура – просто распиаренное дерево.
– Ну давай еще спустимся.
– Нет! Я боюсь. Ну ладно… но только до второй аллеи. Слушай, Ал, я никак не могу вспомнить одно слово. «Пролетела птица – может быть, синица…» – помнишь?..
– Туманно.
– Ну как же? Это были мои любимые твои стихи:
Пролетела птица –Может быть, синица,Может быть, воронаИли воробей…Я не знаю имени –Были крылья синими,А примет особых –Нету, хоть убей.Пронеслась – и скрылась!..О моя бескрылость,О моя (та-та-та),Беспечальный труд…Но крыла дрожанье,Но крыла дрожаньеВ воздухе держалось несколько минут…– Вот это «та-та-та» – какое слово?
– Да не помню я!
– Что значит – не помню? Вспомни. Твои же стихи!..
– А зачем тебе?
– Надо.
– Ну тогда придумай сама что-нибудь. Раз тебе надо. Слушай, давай еще спустимся… а вдруг…
– Нет, ну что вы со мною делаете!.. Как на заклание. Ну вот зачем я за вами иду… Вспомнила!.. «беспечность»!
– Что – беспечность?!
– Слово это! Я вспомнила! «О моя бескрылость, о моя БЕСПЕЧНОСТЬ, беспечальный труд…» Немудрено, что я забыла это слово. Я сначала забыла это чувство.
А дальше – как удар в солнечное сплетение.
– Что это?! Господи, что это?
– Озеро.
– Как?.. это… озеро?!
На месте озера лежало нечто, поросшее травой, как шерстью – зеленое, мохнатое, но живое…
– Да это какое-то чудовище из сказки «Аленький цветочек»!
– Но мы же знаем, что на самом деле это заколдованный принц. И если его поцеловать…
– Нет, Ткач, я его не поцелую.
– И я, – говорит Алла. – Пусть приедет Голков и поцелует его.