Чтение онлайн

— Хочешь? — предлагает он травку за вполне разумные деньги. Я просто в шоке.

— Погоди-погоди! — переспрашиваю изумленно. — Ты нацепил знаки отличия, таскаешь пушку — и приторговываешь этой гадостью?

— Да, — без затей отвечает он, не забыв приклеить на физиономию невинную улыбку.

Приходит вечер, и хозяин дома, в котором я остановился на ночлег, выслушав эту историю, грустно качает головой: «Рядовой полицейский получает каких-то пять долларов в день. Конечно, он вынужден торговать травкой».

С этим новым знакомым, Мигелем, я повстречался в маленьком кафе, куда заглянул поискать место для ночлега. Он уже пропустил несколько кружек пива к тому моменту, как я появился, и продолжал отдыхать в тесной компании. Мигель по-свойски приглашает меня домой — и вот, заглянув в окрестный магазинчик за порцией «дозаправки», мы подходим к его дому, а на пороге уже стоит юная женушка и бросает неласковые взгляды на супруга. Заглянув в кухню и обнаружив там троих играющих детей, я понимаю, что ужина в этом доме сегодня не дождутся — отец семейства попросту позабыл, на что нужно было потратить деньги. Отдаю жене Мигеля весь оставшийся у меня хлеб и арахисовое масло, а сам принимаюсь играть с детьми «в лошадку». Хозяйка дома быстренько изобретает для нас три небольшие вкусные тортильи. А перед домом сидит Мигель и пьет… На следующее утро, едва распрощавшись со старшим из детей, который отправлялся в школу, я снова чувствую, как щемит сердце. Хозяин дома открывает очередную бутылку пива — поблагодарив его за приют, спешу уйти. Совсем скоро его дети вырастут и отправятся работать, вкалывать, чтобы принести хоть сколько-нибудь грошей своей несчастной матери и своему никогда не просыхающему отцу…

По дороге в Паленке, у подножия гор Чьяпас, я все еще не перестаю думать о ребенке, которого встретил пару дней назад на обочине дороги, — его взгляд теперь неотступно преследовал меня. Неужели и его отец тоже был выпивохой? Хрупкий ребенок пошатывался, изнемогая под лучами полуденного солнца. Грязные штаны были здорово велики ему, и он закрутил их вокруг пояса на манер набедренной повязки, а грудь, спина и ноги оставались обнаженными. Перед собой мальчишка толкал непосильную для него ношу — огромную тачку, груженную сеном. Я подошел и предложил ему воды. Он остановился, облокотился на тачку, сплюнул на землю и без тени улыбки взял у меня из рук бутылку. Его звали Хосе-Луис, девяти лет от роду. Пот струился из-под его темных волос и стекал на бледный лоб, а черные глубокие глаза пристально сверлили меня. Я попытался ненадолго задержать его, но на все вопросы мальчишка отвечал сухо, коротко и совершенно бесстрастно. Сено? Он нарубил его своим мачете неподалеку от котлована. Это чтобы кормить ослицу. Участок, где живет его семья, находится отсюда в трех километрах, и каждый день ему приходится проделывать это расстояние с груженой тачкой в руках. Кстати, ему уже пора идти, работы еще полно. А я смотрю на его босые ноги на раскаленном асфальте. Потом поднимаю глаза и внезапно вижу взгляд взрослого человека, а в чертах серьезного лица читаю нарастающее негодование. И остро осознаю собственное бессилие. Торопливо рассказываю, что иду издалека, из очень холодной страны, которую оставил, чтобы увидеть весь мир. Говорю, что пойду пешком в Африку, в Европу и даже дальше, а потом вернусь… И при этом давлю из себя огромную улыбку, пропитывая свой рассказ такими сильными и светлыми эмоциями, чтобы хоть на несколько секунд заставить этого парнишку поверить, что все возможно, достаточно лишь захотеть и не терять надежду. Однако Хосе-Луис остается безучастным, глаза его ничего не выражают, а мои слова повисают в тяжкой тишине. Я показываю ему карты, маршруты, записи, фотографии, сделанные во время пути, — все еще силясь пробудить в его взгляде вспышку озарения, проблеск надежды… Может, мне приснилась та встреча? Об этом ли я мечтал? Но такое случайное знакомство не может перевернуть мое представление о сути моего пути.

С грустью бредя по извилистой дороге в сторону Агуа-Азул, я еще какое-то время обдумываю эту мысль. Под ногами струится полотно асфальта, и это зрелище действует гипнотически — я постепенно погружаюсь в метафизическое измерение. Цепочка следов, что уже осталась позади, и те шаги, что еще предстоит проделать, откроют мне истинную природу моего пути: ведь я, в сущности, пылинка, я не управляю своей судьбой… Так же как подсознание контролирует наши сны, моим маршрутом ведает сила куда более мощная, чем я думал. Не моя воля ведет меня — меня ведут люди. Это они наполняют жизнью пройденные километры. Это они придают путешествию смысл. И однажды я очнусь. Скоро, совсем скоро — через каких-то десять-двенадцать лет… Если только эта треклятая дорога не вынудит меня сдаться!

По-прежнему будучи настороже, я продвигаюсь дальше, маневрируя от одной обочины к другой, и когда два автомобиля проезжают мимо, всякий раз приходится отступать в придорожную канаву. Это ужасно злит меня, и все реже хочется любезничать с обитателями окрестных деревушек, интересующимися, что я делаю в этих краях. Да и умники из числа местных прохожих, которые так пекутся о моей безопасности, порядком меня достали. Всем известно, что в этих местах промышляют банды грабителей, нападающие на одиноких путешественников. Многим честным людям кажется, что мошенники непременно должны обидеть меня и обвести вокруг пальца. Не доходя Агуа-Азул в районе Окосинго, я приветствую незнакомца, идущего по ту сторону проезжей части. Он некоторое время разглядывает меня, изучает мою колясочку и вдруг произносит дрожащим голосом:

— Туда не иди! Пешком не иди! Бандиты! Тебя убивать!

Устав от этих предупреждений, я все-таки забираюсь в попутку и издаю вздох облегчения. Нет, в Мексике я не умру. До Окосинго я доезжаю все еще под впечатлением от пережитого и тихо ныряю под покровом темноты в церковь, где в атмосфере полной безопасности и провожу очередную ночь.

Дорога до Комитана такая обрывистая и извилистая, что создается ощущение путешествия на американских горках. Я развил «просто бешеную» скорость в 1,5 км/ч, и сердце выдает по 140 ударов в минуту. С меня градом валит пот. Вскоре пальмы вокруг начинаются сменяться хвойными деревьями, а цветы кажутся маленькими. Воздух незаметно становится прохладнее, я слышу, как шумит ветер в кронах деревьев и переливы водопада вторят певчим птицам. Разве можно представить себе, чтобы в этом раю кто-то враждовал? Я чувствую только покой и блаженство. Строки из стихотворения Джейми Сабинеса, уроженца Чьяпас [18] , приходят мне на ум: «Я не хочу мира, ведь в мире мира нет. Я хочу только одиночества. Хочу вывернуть мое сердце наизнанку». Разве только он этого хотел?

Свернув с главной дороги, я отправляюсь дальше по небольшой тропе, усыпанной крупным гравием. Она ведет к местному селению Эль-Вергелито, в котором на каждом углу хлопочут группки женщин, облаченных в изысканно расшитые платья. Они не поднимают на меня глаз, но здешние мужчины с достоинством отвечают на мои приветствия. Глава коммуны позволяет мне расположиться на ночлег в общем большом зале. Их селение со всех сторон окружено сочно зеленеющими под солнцем лугами и полями, вокруг растут сосенки, кое-где струятся ручейки. Домашний скот здесь пасется на воле, так что я ужинаю на обочине в приятной компании коров, лошадей и резвящихся поросят. Глядя на такую привольную жизнь, как можно не мечтать сохранить ее именно такой? Здесь нет ни единого намека на дух раздора, витающий в этих краях. Вот уже несколько недель я намереваюсь встретиться с субкоманданте Маркосом, мистическим лидером группы революционеров из Сапа-тистской армии национального освобождения [19] . Именно ему все мировые СМИ передали регалии нового борца за права и свободы коренного населения страны. Я решаю покинуть Комитан и отправиться в Ла-Реалидад, где находится его ставка. Автобус добирается туда целых семь ужасных часов по колдобинам и выбоинам извилистой дороги и наконец, после головокружительного спуска, останавливается в долине. Двое вооруженных людей проводят досмотр пассажиров.

— Скажите, ведь здесь находится лагерь сеньора Маркоса? — спрашиваю я, но вместо ответа у меня требуют предъявить разрешение на въезд в город, которого у меня, разумеется, нет. Еще несколько томительных часов жду, пока наконец меня не отправляют в зал ожидания, позволив провести на скамейке предстоящую ночь. Уже в сумерках спорю до слез с одним из молодых людей, своим криком перекрывая шум тропического ливня.

— Маркоса здесь нет, — заверяет парень. — Мы разбросаны по пяти или шести разным лагерям, и главный штаб находится в Сан-Кристобаль-де-лас-Касас, в сотнях километров отсюда.

Я все еще надеюсь, что утром ситуация изменится, но никому нет дела до меня. «Его здесь нет», — слышу один и тот же ответ, но сомневаюсь, что мне говорят правду. Я проголодался, замерз и чувствую себя полным идиотом. На автобусе возвращаюсь в Комитан ни с чем. Еще через три дня пересекаю границу Гватемалы.

Поселок Сан-Катарина Икстахуакан притаился среди горных вершин, в местности настолько ветреной и холодной, что местные жители прозвали ее Аляской. Слово «Канада» почему-то вызывает у них ассоциации с тюремным заключением: они считают, что и в тюрьме, и в Канаде можно замерзнуть одинаково успешно и запросто. А я тем временем с трудом продираюсь дальше по обрывистой дороге, холодея от ужаса всякий раз, когда мимо на бешеной скорости проезжает автобус, сигналящий так громко и яростно, будто у него не клаксон, а паровозный гудок. На его боку красуется надпись «Да хранит меня Господь!». Однажды утром, покидая Гватемала-Сити, я видел, как один такой же бешеный автомобилист на дикой скорости влетел в грузовик с ананасами. Прохожие тотчас устроили невероятную давку, кинувшись подбирать разлетевшиеся во все стороны фрукты… Здесь водителей грузовиков сопровождают вооруженные охранники, и, думаю, для своей безопасности я должен сохранять бдительность. Едва соотношение сил будет нарушено, человеческая природа возьмет свое.

Как-то вечером в Сальвадоре мне посчастливилось остановиться на ночлег в одном замечательном доме. Густо Менамеда, которого я застал за работой — тот переносил с поля собранные бобы, — настоящий человек мира. В 80-х он сбежал с гражданской войны и тайно перебрался в Штаты. Лет десять проработал в ресторанах Лос-Анджелеса, а потом вернулся на родину. Женился и завел десятерых детей. Густо говорит, что абсолютно счастлив — ведь у него есть собственный кусок земли в десяти километрах отсюда. И каждый день он отправляется туда пешком, чтобы растить бобы и маис. И пока я иду за Густо — до самого его дома, — местные жители то и дело враждебно посматривают на мою коляску.

— В этих краях нищета многих доводит до крайностей, — извиняется заметно погрустневший Густо. — Тебя никто не тронул, потому что ты высокий. Считай, повезло…

Чтобы хоть как-то защитить свое скромное имущество, здесь кругом все объединяются в прочные семейные кланы, мощные и влиятельные.

Хулио Сезар, молодой человек двадцати четырех лет, приглашает меня присесть возле своего дома, пока его мать готовит для нас сочную пастель [20] и подает ее с салатом и с легкой освежающей рисовой настойкой. С благоразумием много повидавшего на своем веку мужчины Хулио Сезар делится со мной своей заветной мечтой: перебраться жить и работать в США.