Чтение онлайн

Первая большая волна эмиграции из Финляндии связана с окончанием там гражданской войны в мае 1918 г. Междоусобная война была недолгой, но кровавой: собственно боевые действия продлились всего два месяца, но красный и белый террор, а также послевоенные репрессии победителей по отношению к побежденным унесли жизни 30 тыс. человек (из них потери красных составили 25 тыс.). После победы белых еще свыше 60 тыс. человек было приговорено к различным срокам заключения, и, хотя большинство из них к концу 1918 г. были отпущены на свободу как условно осужденные, для красных участников событий угроза политических преследований оставалась более чем реальной [50] . Спасаясь от преследований, весной 1918 г. тысячи красных финнов и членов их семей покинули страну. Часть эмигрантов бежали в Швецию и другие государства, но большинство предпочли искать убежища в Советской России. В апреле-мае 1918 г. в Петроград прибыло 6 тыс. беженцев [51] . Первоначально их размещали в самом Петрограде и городе Буй (сейчас Костромская область), где был создан специальный эвакопункт. Оттуда людей направляли в Вологду, Кострому, Муром, Москву, Нижний Новгород, Мурманск, Петрозаводск, на Урал и в Сибирь. К концу лета основная масса иммигрантов была трудоустроена, а большинство способных к военной службе мужчин добровольно вступили в финские национальные соединения Красной армии. После окончания гражданской войны основная масса политэмигрантов была сосредоточена в Европейской России, точнее, ее северо-западном регионе, чему в немалой степени способствовала политика, проводимая руководством страны.

Политэмигранты и их семьи продолжали прибывать в Россию вплоть до начала 1930-х гг. Являясь наиболее активной в политическом отношении частью диаспоры и будучи в большинстве своем членами ВКП(б) и номенклатурными работниками, люди эти постоянно перебрасывались с места на место по воле партийных органов, что чрезвычайно затрудняет подсчеты. Общая численность финских политэмигрантов в Советской России, по различным подсчетам, достигала от 10 до 13 тыс. человек [52] .

На начало 1930-х гг. пришлись две другие крупные иммиграционные волны. Одна из них явилась следствием экономического (а отчасти и политического) кризиса в Финляндии. Начиная с 1930 г. большие группы людей, спасаясь от голода и безработицы, стихийно переходили финляндско-советскую границу на всем ее протяжении. Определенную роль сыграла и пропагандистская кампания, развернутая карельским руководством и финляндскими коммунистами в связи с политикой вербовки рабочих кадров. По различным оценкам, в 1930–1934 гг. из Финляндии в Советский Союз ушло от 12 до 15 тыс. человек [53] . Эта категория иммигрантов сразу же попадала в карантинные лагеря ОГПУ, откуда после проверки людей направляли на работу в различные регионы Союза или в систему ГУЛАГа (за нелегальный переход границы тогда давали до трех лет лагерей). После 1932 г. большую часть перебежчиков оставляли работать в непограничных районах Карелии и Ленинградской области. В отличие от остальных иммигрантов, финпере-бежчики (как их именовали в документах тех лет) оказались в самых худших условиях, мало отличимых от лагерных. Они жили в специальных поселках, находились под постоянным контролем ОГПУ, не имели документов и не могли самостоятельно покидать место работы. Практически все, вне зависимости от профессии, использовались на тяжелых строительных, лесозаготовительных или горно-рудных работах [54] .

Другой иммиграционной волной был массовый переезд в Карелию североамериканских финнов. Уже в 1920-е гг. в Россию начали прибывать первые группы переселенцев, эмигрировавших ранее из Финляндии в США и Канаду, однако массовый характер эмиграция финнов из Северной Америки приобрела в начале 1930-х гг.

Карелия, расположенная по обе стороны финляндско-российской границы, относится к типичным для Европы историческим пограничным регионам, которые часто становились объектом международных конфликтов и для которых были характерны периодические изменения государственной принадлежности. Постоянные поселения образовались в Карелии к началу IX в. К тому времени карелы, отколовшись от других финских племен, уже сформировали обособленное племя, основной территорией расселения которого был Карельский перешеек и Северное Приладожье. Период неразделенной Карелии длился вплоть до начала XIV в., однако уже в начале XII столетия эти территории стали полем битвы запада и востока – Швеции и Новгородского государства. В западной части Карельского перешейка постоянно усиливалось влияние Швеции и шло насаждение католической веры, восточные же карелы попали под влияние Новгорода и русского православия. Подданными двух государств официально карелы оказались впервые в 1323 г., когда Швеция и Новгород произвели раздел их земель [55] . С тех пор на протяжении многих веков государственная граница разделяла финскую и русскую Карелии, а статус и местоположение самой границы неоднократно менялись.

На протяжении XV–XVII вв. карелы, стараясь покинуть конфликтные приграничные территории, расселялись всё дальше на северо-восток, колонизуя вместе с русскими обширные территории между Ладожским и Онежским озерами и Белым морем. К началу XIX в., когда в результате последней в истории русско-шведской войны Россия присоединила Финляндию, восточные карелы проживали на территории двух российских губерний – Олонецкой и Архангельской (так называемые Олонецкая и Беломорская Карелии). Беломорской Карелии суждено было сыграть существенную роль в истории финской культуры: именно здесь в 1820-1840-х гг. Элиасом Лённротом была записана большая часть старинных рун для финского национального эпоса

«Калевала» [56] . С середины XIX в. Карелия служила источником вдохновения для финских писателей и поэтов, художников и композиторов (течение «карелианизма») [57] . Всё это играло важнейшую роль в пробуждении финской нации и формировании национальной идентичности.

Со второй половины XIX в. культурный и этнографический интерес финских образованных кругов к Карелии постепенно преобразовался в ирредентистские стремления, нашедшие воплощение в политической идее Великой Финляндии. Сторонники Великой Финляндии, исповедовавшие как политические, так и этнонацио-нальные идеалы, стали говорить о «естественной Финляндии», под которой подразумевалось единое целое, состоящее из Финляндии, Восточной Карелии и Кольского полуострова [58] . Финский ирредентизм не был чем-то исключительным: по всей Европе шло формирование аналогичных форм национально-географического воображения, ставших одним из наиболее эффективных инструментов мобилизации европейского населения в целях нациестроительства. В начале XX в. доктрина Великой Финляндии достигла международного масштаба в виде восточно-карельского вопроса, в котором изначально имели место как просветительско-гуманитарные черты, так и профинская идеологическая окраска [59] .

Революция 1917 г. и последовавшая гражданская война в России привели к распаду Российской империи, в том числе к провозглашению независимости Финляндией. В 1918–1922 гг. финские добровольцы предприняли несколько попыток присоединить ряд российских территорий, населенных карелами, военным путем, в то время как официальный Хельсинки пытался добиться того же самого с помощью дипломатии [60] . Одним из аргументов присоединения к Финляндии «соплеменных» территорий было отсутствие у восточных карелов автономии и права на самоопределение. Это стало одной из причин, по которым в 1920 г. советское правительство объявило о создании карельской автономной республики [61] . Первоначально она называлась Карельская Трудовая Коммуна, а с 1923 г. – Автономная Карельская Советская Социалистическая Республика [62] . К началу 1922 г., когда финляндские дипломаты вынесли вопрос о международном статусе Советской Карелии на рассмотрение Лиги Наций, аргументируя это стремлением карельского населения к самоопределению, у советского правительства был весомый контраргумент: автономия в составе РСФСР уже являлась выбранной самими карелами формой национального самоопределения [63] .

Красные финны, руководившие Советской Карелией в 1920–1935 гг.:

Эдвард Гюллинг (четвертый справа, с тростью в руке), председатель Совета народных комиссаров КАССР, и Густав (Кустаа) Ровио (третий справа, в черном пальто), первый секретарь карельского обкома ВКП(б). Первомайский парад 1930 г. в Петрозаводске.

Фото Г. А. Анкудинова из фондов Национального архива Республики Карелия

Внешнеполитические соображения были важными, но не единственными факторами, стоявшими за созданием автономной Карелии. К 1920 г. гражданская война в России подходила к концу, и перед большевиками вставал ряд новых проблем, связанных с управлением огромными территориями, доставшимися им в наследство от Российской империи. Принуждение военной силой (имевшее место в западных и северных областях Карелии) не могло быть долгосрочной стратегией. Для сохранения власти в стране, где значительная часть населения относилась к советскому правительству настороженно, а многие и откровенно враждебно, большевики полагались на разветвленный партийный и советский аппарат, представители которого контролировали ключевые сферы общественной, политической и культурной жизни. Этот же аппарат, по замыслам большевиков, должен был сыграть ключевую роль в просвещении и политическом перевоспитании непролетарских слоев общества – в первую очередь крестьянства – и в преобразовании местных сообществ в составные части новой общности советских людей. В этом отношении принципы государственного управления в ранний советский период напоминали методы колониальной администрации с той основной разницей, что функции колониальных чиновников выполнялись советской и партийной бюрократией, а сами колониальные практики были направлены на внутреннюю, а не внешнюю колонизацию.

В современной историографии рост интереса к концепции внутренней колонизации связан с монографией Александра Эткинда [64] , получившей широкий (и неоднозначный) резонанс в научном сообществе [65] . Несмотря на натянутую доказательную базу, монография Эткинда стимулировала другие исследования, в том числе на материалах советского периода [66] , а понятие внутренней колонизации оказалось полезным для переосмысления исторических форм взаимодействия между государственной властью и территорией, на которую распространялся ее суверенитет. Данные исследования, в частности, показали, что советский государственный аппарат нередко относился к территории страны как к колонии, а к ее жителям как к колониальным субъектам, в массы которых необходимо нести цивилизацию и культуру. После окончания гражданской войны темную, безграмотную, мелкобуржуазную и нередко открыто контрреволюционную Россию необходимо было колонизировать новыми советскими идеями, новым советским бытом и новыми советскими людьми, которых можно было воспитать из имеющегося населения, но которые могли прийти и извне. В Советской Карелии такими новыми людьми стали финские политэмигранты. Собственно автором проектов, определивших облик создаваемой карельской автономии, был бывший член финляндского парламента от социал-демократической партии Финляндии (СДПФ), доктор философии и «красный финн» Эдвард Гюллинг.

Гюллинг родился в 1881 г. в городке Икаалинен в достаточно состоятельной финско-шведской семье и с детства был двуязычным. В 1903 г., после трех лет занятий в Хельсинкском университете, он защитил магистерскую диссертацию об экономическом положении сельскохозяйственных рабочих в области Икаалинен. Его докторская диссертация была посвящена чрезвычайно актуальному для Финляндии начала ХХ в. торпарскому вопросу (истории финских крестьян-арендаторов – торпарей) [67] . Во время учебы в университете Гюллинг увлекся не только вопросами экономики и статистики, но и социал-демократическими идеями, широко распространенными в начале ХХ в. среди студенческой молодежи. В 1904 г. он вступил в СДПФ и благодаря своим исследованиям по торпарскому вопросу вскоре стал ведущим партийным специалистом в области аграрной политики. На выборах 1908 г. Гюллинг впервые избрался в парламент от СДПФ, позже его избирали повторно – в 1911 и 1917 гг. [68] Перед ним открывалась и университетская карьера – с 1910 г. он являлся доцентом статистики Хельсинкского университета.