Чтение онлайн

Гавань Порто-Гранде представляет собой огромную бухту, окруженную высокими и бесплодными горами. С севера она кажется полностью закрытой высокими вершинами острова Сан-Антонио. На западе зубчатые горные вершины похожи на усеченные шпили, минареты и башни и принимают странные и фантастические формы, которые, в зависимости от национальности путешественника с воображением, напоминают Наполеона или Вашингтона, хотя мои зоркие морские глаза не могли увидеть в них никакого сходства с чем-либо конкретным. Насколько хватало глаз, в необычайно прозрачной атмосфере не было видно ничего, кроме коричневой земли и скал, без малейшего следа зелени. Когда на одной из гор появился силуэт туземца, он казался увеличенным несоразмерно, возможно, потому, что не было травы, которая скрывала бы хотя бы его ноги.

Сент-Винсент казался еще более бесплодным и засушливым, чем Аскенсион (Вознесения), моя последняя остановка, где вершина горы, известная как Грин-Маунтин, была настоящим оазисом зелени.

Через два дня после моего прибытия я сыграл несколько показательных матчей в теннис в месте, где росло единственное дерево на острове, если не считать нескольких кокосовых пальм, посаженных вдоль берега. Рядом с этим теннисным кортом стояла истрёпанная непогодой деревянная фигура, которая когда-то была носовой фигурой знаменитого клипера «Дональд Маккей» и представляла одного из предков гениального американского конструктора с тем же именем, который в свое время создал самые быстрые клиперы, когда-либо бороздившие семь морей.

Неподалеку находился город Минделу с его бесчисленными причалами, с которых баржи беспрерывно перевозили уголь в верфи великих английских компаний и обратно. Это действительно казалось страной угля. Вокруг «Файркреста» на якоре стояли многочисленные баржи, ожидая судов, которые постоянно заходить в Кабо-Верде за углем. Уголь был повсюду; толстый слой его лежал на поверхности моря; шквалы, которые время от времени срывали с якоря суда даже в этой безопасной гавани, были наполнены густой пылью, которая прилипала к канатам и реям «Файркреста».

Остров был заселен людьми всех цветов кожи. Некоторые грязные, оборванные туземцы на пристанях, наполовину черные, наполовину белые, толкали тележки, груженные углем, который они высыпали в баржи. Здесь, опять же, живописные и гигиеничные набедренные повязки Полинезии были бы гораздо более подходящими для работы под тропическим солнцем, чем заношенная одежда белой цивилизации.

Маленькие негритята, совершенно голые, бегали по берегу, постоянно ныряя в воду, чтобы достать из песка разбросанные куски угля; их они тщательно собирали в мешки. По правде говоря, за исключением торговцев, все население жило только за счет угля и судов, которые заходили, чтобы наполнить свои бункеры, поскольку сам остров ничего не производил. Каждый кусочек еды, даже каждая капля воды, доставлялись с соседних, более плодородных островов большим флотом небольших катеров и шхун с неуклюжими корпусами и плохой оснасткой, тяжело груженных фруктами и животными всех видов. В то же время в торговле с островом участвовали и несколько более крупных, отлично построенных в Америке шхун.

Жители этого острова никогда не были привычны к тому, чтобы зарабатывать на жизнь иначе, как за счет посетителей и проходящих моряков, и они считали всех незнакомцев богатыми людьми, посланными Провидением, чтобы их ограбить. И все же, несмотря на жадность, которая стала почти наследственной и инстинктивной, я встретил у жителей острова определенную щедрость и огромную доброту, которые были бы неизвестны среди людей, более обеспеченных и, казалось бы, более цивилизованных. Мы скоро стали хорошими друзьями, и всякий раз, когда я сходил на берег, меня обязательно окружала большая толпа детей, которые следовали за мной, куда бы я ни пошел.

Я сказал, что прибыл на остров, чтобы работать над своей книгой, но меня подвела смелость; кроме того, мои руки были настолько огрубевшими и мозолистыми от работы в море, что я с трудом мог держать перо. Эта вынужденная бездеятельность очень беспокоила меня; я с тоской думал о безграничных просторах и с грустью размышлял о том, что мое плавание почти закончилось, что теперь мой курс лежит во Францию, что моя свобода и господство над морями почти закончились, и что меня ждет рабство славы.

Наступил и прошел сентябрь, прошел октябрь, а я так и не написал ни строчки, а лишь собрал несколько заметок и воспоминаний о Маркизских островах и Таити, хотя время почти не помутило их в моей памяти, так что мои воспоминания были все еще слишком яркими, чтобы я мог сжать их в письменной форме. Время от времени я играл в теннис в Английской кабельной компании или с моим другом Даниэлем Дуарте Сильвой, увлеченным спортсменом, но ничто не захватывало моего интереса. Я играл больше из чувства долга и для поддержания физической формы. Я жил воспоминаниями, сожалениями о чудесных тропических островах Тихого океана, а также многими мыслями о том, сколько унылых дней должно пройти, прежде чем я смогу заменить свой старый «Файркрест» кораблем своей мечты и снова отправиться в плавание по южным морям.

В конце октября в порт зашел военный корабль с тремя дымовыми трубами под французским флагом. Это был учебный корабль «Эдгар Квине». Меня встретил капитан Дарланд, который ранее выступал посредником между моим другом Альбарраном и министром морского флота Жоржем Лейгом, когда «Кассиопея» была отправлена на помощь «Файркресту» после его катастрофы на острове Уоллис. Меня очень гостеприимно приняли в офицерской кают-компании, и это стало прелюдией к четырем дням прекрасного товарищества с лейтенантами Мейером, Уркаде, Фонтейном и другими офицерами кают-компании, которые, хотя и жили меньше меня в непосредственном контакте с соленой водой, тем не менее были полны энтузиазма и любви к своей профессии.

На следующий день я имел удовольствие сыграть в футбол с матросами «Эдгар Кине» против одной из лучших команд Сент-Винсента. Ни одна из сторон не забила гол. Если, несмотря на все мои усилия, я не смог привести команду военного корабля к победе, то по крайней мере я получил удовлетворение от того, что не победил своего хорошего друга Сильву, который был вратарем португальской команды.

Мне также пришлось прочитать лекцию о своем круизе курсантам «Эдгар Кине», но напряжение, связанное с рассказом о своих приключениях, так сильно повлияло на меня, что я решил больше никогда не выступать публично. Однако у меня остались самые приятные воспоминания об этих начинающих молодых офицерах, об их большом интересе ко всему, что я делал, и об их очаровательном гостеприимстве, когда меня пригласили на обед в одну из их столовых. Среди этих молодых людей, которые, по правде говоря, являются надеждой французского флота, я чувствовал себя совершенно непринужденно, возможно, потому, что в душе я сам остаюсь молодым, так что среди людей моего поколения я всегда чувствую себя молодым среди стариков. Эти ребята оказывали мне самое пристальное внимание. Перед моим отъездом они настояли, чтобы я принял теплую морскую одежду и одеяла, и хотя я никогда не люблю принимать помощь, доброжелательность, с которой были предложены эти подарки, сделала бы отказ с моей стороны невежливым. Вскоре после этого «Эдгар Кине» отплыл, оставив у меня приятное ощущение, будто я на мгновение ступил на движущийся уголок французской земли и был там тепло принят.

В огромной гавани Порто-Гранде один военный корабль сменял другой. Среди них был «Рэли» ВМС США. После партии в теннис с адмиралом Дэйтоном я поужинал с ним, капитаном и миссис Сэндс, исполняющей обязанности британского консула. Мир действительно тесен, потому что, к моему большому удивлению, меня принял на борту капитан Джейкобс, второй командир, который был капитаном порта в Кристобале Колон, где я прошел через Панамский канал. Существует некая связь, объединяющая моряков всего мира, и я вновь оказался в окружении той же сердечной гостеприимности, которую испытал на Самоа и на борту «Рочестера» в гавани Бальбоа.

Вскоре после этого прибыл французский крейсер «Антарес», практически сестринский корабль «Кассиопеи». Он прибыл с Антильских островов как раз вовремя, чтобы я мог отвезти офицеров на новогодний бал, устроенный руководством кабельной компании. На одной из стен бального зала электрическими светящимися буквами было написано «1928»; в полночь они погасли и мгновенно сменились на «1929» под громкие возгласы.

С шведским учебным судном «Fylgia» мои отношения были менее приятными, поскольку при его прибытии в полночь одна из его шлюпок перерезала бушприт «Firecrest» пополам. К счастью, у меня были включены якорные (стояночные) огни. На следующий день я подал официальную жалобу, после чего капитан «Fylgia» послал на борт своих плотников и, мне повезло найти несколько хороших кусков американской ели, повреждение было устранено за несколько часов; ведь скандинавские плотники знали свое дело лучше, чем любые мастера, которых я видел за все свое плавание; они были по сути, такими же искусными мастерами, каких можно было встретить в старые времена, когда корабли были деревянными.