Чтение онлайн

Я искупался в океане близ Жан-Ле-Пена, прогулялся по городу и прошел еще пару миль на юг по дороге, обдуваемой морским ветром. Затем добрался до квартала старых домов, на заднем дворе которых были разбиты огороды и стоял парник. Открыв дверь, Орисса замерла от удивления. С момента последней встречи прошло пять лет, и сейчас я заявился без приглашения, никого не предупредив. Лицо ее было ясным и свежим, а темно-каштановые волосы, достигавшие плеч, придавали ее образу приятную хозяйскую ноту. Округлый живот Ориссы слегка выступал из-под красной рубашки, а ее эльфоподобный сын Маллаки с важным видом разгуливал по дому. Джон приехал рано утром. Его рельефное лицо выражало чуткую восприимчивость. Он все еще щурился от солнца, а черные волосы были зачесаны на бок. Не теряя времени на объяснения, он снял со стены гитару и исполнил несколько песен о земле и небе.

Следующим утром мы отправились в горы. Джон и Орисса считали традиционную йогу немного ограничивающей, и вместе они постепенно шли к созданию своего собственного танца, движения и музыки, руководствуясь исключительно вдохновением. Мы прокладывали свой путь в горы, подогреваемые солнцем, чьи лучи приветливо мерцали среди деревьев. Гора-земля казалась воплощением вечной женственности, Богиней Мира, дарящей свою энергию всему сущему – почве и камням, диким цветам и лесным лозам, спокойным прудам и шумным водопадам.

Мы остановились около естественного бассейна, образованного камнями, вбиравшими в себя падающую воду. Сосны, устремленные вверх, росли, казалось, прямо из скал и впитали в себя спокойствие их каменной неподвижности. Вода бежала по камням, и ее звук смешивался с тишиной воздуха.

Мы разделись и прыгнули в воду. Орисса стояла, широко раскинув руки, и капли воды сверкали на ее теле. Она тихо напевала игривую мелодию, устанавливая добрые отношения с жителями той местности. Дух, облеченный в форму, становится формой самого духа, если не мешает расти зерну жизни. В своем единстве мы ощущали биение истинной жизни на священном теле Матери-Земли.

Вечером Джон рассказывал, что заключил с землей пакт, в соответствии с которым он обязался работать вместе с ней и учиться у нее. Он собирался вести натуральное хозяйство без использования плуга и удобрений – этот способ, говорил он, использовали на Дальнем Востоке. Еще он рассказывал об органическом и биодинамическом хозяйстве в Ардеше, о чем я знал очень немного. Вечера мы проводили, слушая его рассуждения о различных земных коммунах, иногда он проигрывал запись Ланца дель Васто – тот рассказывал о своем личном опыте жизни в коммуне на южном склоне Альп в местечке Л'Арш: его основали, руководствуясь идеалами ненасилия и самодостаточности. Члены коммуны сами шили себе одежду, вели хозяйство, собирали питьевую воду из свежих горных источников. Дель Васто провел много времени вместе с Ганди, когда ездил по Индии, а вернувшись, положил начало этому делу.

Один из своих визитов к его горе я запомнил навсегда. Мы провели там всего лишь один уикенд, но впечатление было такое, словно я посетил другую планету. Люди одевались в собственноручно сшитые одежды небесно-голубого цвета – они представали подлинными мастерами в любом ремесле; каждый вечер они собирались вокруг одного из старейшин. В этой местности располагалось несколько коммун. Каждая обладала своим уникальным ощущением мира, вела особый образ жизни. И все же они были тесно взаимосвязаны, подпитываемые энергией пионера духовности дель Васто, ведомые одним из старейшин, который играл роль координатора, посредника и духовного проводника. Самое сильное впечатление от пребывания в Л'Арше я получил утром перед отъездом. Наш микроавтобус никак не заводился, и меньше чем за две минуты десяток людей бросили свою работу в полях и пришли, чтобы помочь нам тронуться с места. Этим все сказано.

Вечером, окруженный звуками земных существ, напоминавшими непрерывную аффирмацию, я думал о своих личных идеалах. Я хотел раскрыть целебные силы земли, пробудить свои притупленные чувства, вновь обрести осознание этих забытых существ. Дэвы полей и лесов, ангелы – все они прятались от человека, пребывающего в страхе. Кроме того, я страстно желал стать тем, кем мне было суждено стать, и сделать землю такой, какой она должна быть. Мы сели на крыльцо, образовав исцеляющий круг, негромко напевали, и вибрации гармонии расходились по сторонам, теряясь в прохладном и свежем воздухе.

Через несколько дней я добрался автостопом до Экс-ан-Прованса и столкнулся там с Джо-Джо, своим старым другом, прямо на Кур Мирабо. Он курил, прислонившись к колонне на улице так, словно ожидал меня. Мы не виделись много лет, но он почти не удивился нашей встрече и сразу сопроводил меня к дому Патрика, куда я, собственно, и направлялся. В последний раз я видел его на берегах Ганги, тогда он зависал с Шивой Бабой, который покуривал травку и вырезал из тыквы музыкальные инструменты. Там он жил под именем Прабхавананададжи, или что-то подобное.

Когда мы прибыли, его не оказалось дома. Я решил не терять времени, и все утро стирал свою одежду, впитавшую пыль дорог, а потом сушил ее под лучами прованского солнца. Воздух был сухим и свежим, в нем смешивались ароматы трав и голоса птиц; слышался шелест ветра, обрывки радиопередач из салона проносящихся мимо авто, лязг вилок и ножей по керамическим тарелкам. Я подумал, как это необычно – слушать ясно, без участия ума, ничего не фильтруя: это подлинное чудо, способное пробудить энергию тишины.

Патрик и его женщина, приехавшая с островов, приготовили восхитительный индийский ужин. Патрик стал настоящим дзенским мастером в деле приготовления чапати, индийских лепешек. Он все делал одной рукой, замешивал тесто в медной сковороде, подбрасывал, а затем выравнивал лепешки аккуратными движениями. Он ловко и безошибочно, одним изящным движением лепил их и сворачивал одна за другой. Затем слегка поджаривал на огне, пока они не становились мягкими, толстыми и при этом воздушными. Он складывал лепешки друг на друга и заворачивал в полотенце, чтобы не дать им остыть. И это было одной из самых прекрасных вещей в Индии – там ты мог освоить множество полезных практических навыков, например готовить сырую пищу, чистить котлы при помощи кокосовой кожуры, использовать воду вместо туалетной бумаги…

Мы не виделись довольно долго, и поэтому весь вечер провели в ностальгических воспоминаниях типа: «А помнишь, когда…», в особенности, когда вошел Сахас. В детстве, когда ему исполнилось всего восемь лет, родители бросили его в отеле. Но он был дитя Господа, и ему везло в жизни. Он продавал журналы, продавал аудиозаписи. Он мог продать все что угодно. Последнее его занятие было тесно связано с путешествиями – он разъезжал по стране в четырнадцатилетнем «Пежо», продавая шелкографию из Гонконга со стопроцентной наценкой. Он оказался настолько хорош в этом деле, что за неделю умудрялся заработать столько, что ему хватало на жизнь полтора месяца. Разумеется, доходы эти он не декларировал. Вскоре он вернулся в Экс, где Патрик выделил ему комнату и поручил ухаживать за храмом. Из окна его комнаты открывался хороший вид на сад, и каждое утро он срывал самые свежие цветы и украшал ими статую Шивалингама, стоявшую в центре храма. У Сахаса были все необходимые атрибуты для проведения служб – свечи, колокольчики, картинки, тарелки с нарезанными фруктами и тому подобные вещи, а также новый телевизор, стоявший в углу комнаты. Все это досталось ему благодаря выдающемуся рыночному таланту. «В наших краях, мадам, восемь плюс восемь равняется десяти, – зазывал он проходящих мимо покупателей. – Ведь я не умею считать».

Сахас некоторое время провел в нашем ашраме, потом путешествовал вместе со мной и Бернардом, по ходу обучая нас искусству продавать и торговаться. В то время он переживал свой, так сказать, нигилистский этап в жизни – он отворачивался от религии и взор его был обращен в сторону рынка. Какое-то буддистское братство пригласило нас на ночлег в Тулон-сюр-Арру. В этом месте царила очень тихая, возвышенная атмосфера – буквально перед нашим появлением туда приехал лама, чтобы провести недельный курс медитации. Индуизм хоть и совпадает с буддизмом в чисто теоретической добродетели сострадания по отношению ко всем формам жизни, все же в индийской культуре, основанной на кастовой иерархии, проводится четкое различие между отдельными видами живых существ с целью соблюдения «брахманической чистоты». И на следующее утро во время тихого завтрака Сахас внезапно запрыгнул на стол и стал публично отчитывать ламу за то, что тот позволил кошке есть со своей тарелки. «Подобное поведение недостойно человеческого существа», – кричал Сахас тоном святого индуиста. На лице ламы не дрогнул ни один мускул, но все, кто собрался в то утро за столом, подняли такой шум, что завтрак превратился в сущий переполох.