В поисках веселого Ганса
Шрифт:
Альке снится, как Изя ведет их с Санькой по довоенной харьковской улице Короленко вверх от своего дома. Воскресенье. Яркое теплое солнце заставляет жмуриться.
– Братишки, отгадайте, сколько стоит пятикопеечная булочка? – смеется старший. – Не знаете? А сейчас мы ее купим. Дайте нам, пожалуйста, вот эту булочку, – говорит он продавщице в ближайшей кондитерской.
– С вас пять копеек, – она протягивает им румяную, пахнущую ванилью булочку с изюмом и орешками.
– Так вот, математики, пятикопеечная булочка стоит пять копеек, понятно? – И он хохочет, разламывая ее пополам для братьев.
Солнце куда-то исчезло. Поднялся ветер. Трое быстро шагают по улице. Вдруг слышится нарастающий рев моторов и пулеметные очереди. Над ними так низко, что казалось, врежется в крыши невысоких домов, пролетает немецкий самолет. Ребята даже успевают разглядеть смеющегося пилота в шлеме и очках, угрожающе скрестившего у горла руки. Исаак рывком затаскивает братьев в ближайшую парадную, следом задребезжали стекла и жалобно заскулила собака. Завизжала, заметалась, закрутилась на месте и стихла у закрытых дверей на мостовой. Братья увидели первую кровь Отечественной войны…
…Весело помахав на прощанье рукой, обернувшись, крикнув что-то ободряющее, Исаак уходил в военкомат. Оттуда – на фронт. Добровольцем. Ему было семнадцать с хвостиком.
Папе было сорок лет. С последним эшелоном РАБИСа 2 , куда втиснули сколько могли семей артистов и музыкантов, всех, кто был причастен к искусству, папа успел погрузить свою семью в последний тамбур последнего вагона. Начинался долгий и тяжелый путь в эваку'aцию.
Пересадки, ночевки на переполненных вокзалах, эвакопункты, добывание кипятка, еды, борьба с болезнями – эти спутники беженцев и сегодня общеизвестны и похожи на все страдания, какие приносят войны, разруха и паника военного времени…
2
Профсоюз работников искусств.
Ночь. Мерный стук колес взрывается страшным ударом. Все высыпается на пол, все перемешивается, кто где – ничего не понять. Вагон резко останавливается, словно вкопанный. Пол под ногами становится почти вертикально. Толчея. Давка. Крики. Все выскальзывают в распахнутые двери, прыгают. Запах горелых досок. В поле горит рожь.
Небо в сплошных сполохах пожара.
– Ложись! Во-о-оздух!!!
«Мессершмитты» делают новый заход. Пути разбомблены. Эшелон не успел отъехать от Харькова и ста километров. Круг за кругом фашистские пулеметы сыплют смерть.
– Лежать всем! Не поднимать головы! – командует Исаак. Он еще с семьей. А папа как проводил всех в вагон, так со скрипкой и винтовкой-трехлинейкой пошел в ополчение, оборонять Харьков. Их, ополченцев, было много: почти все сорокалетние мужчины из оркестра оперного театра, где отец работал концертмейстером.
С этого дня в самом начале эвакуации Исаак заменил братьям отца.
На одном из перегонов по Казахстану, где-то под станцией Арысь, в панике обнаружили, что Исаак, побежавший с чайником за кипятком, отстал от состава. Многонаселенная «теплушка» наперебой успокаивала маму:
– Не волнуйтесь. Он догонит – наверняка вскочил в другой вагон. Успел.
– Да, да, – подтверждал молодой перебинтованный фронтовик. – Я видел: ваш муж запрыгнул в последний вагон!
– Муж? – горестно, но с некоторой радостью в голосе усмехнулась мама. – Неужели я так молодо выгляжу?
– Конечно, это был ваш муж, – закивали рядом. – А кто же еще? Он так заботлив, так внимателен.
– Наш папа на фронте. А это – мой старший сын…
Так мы еще раз почувствовали в старшем брате опору и защиту.
В нашей семье очень любили Леонида Утесова. Папа его знавал, несколько раз встречался с ним и рассказывал маме какие-то интересные и веселые истории, связанные с оркестром Утесова и самим популярным артистом.
И любовь к Леониду Осиповичу перешла к Альке по наследству. Впрочем, Утесов благодаря радио и кинофильмам в каждом доме стал своим. Первая встреча с Утесовым и его оркестром врезалась Альке в память на всю жизнь.
Эвакуация. Казахстан. Большой зал в Павлодарской школе, где Алька учился уже во втором классе, заполнен детьми, учителями, мамами, бабушками, первыми ранеными с фронта. А со сцены льются веселые песни: «Тюх, тюх, тюх, тюх, разгорелся наш утюг», «А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хо-ро-шо»! И музыканты двигаются, пританцовывают, шутят, смеются вместе с залом. Словно и нет войны, словно еще довоенное время, и старшие братья и отцы не сражаются с врагами на фронте… Так думает Алька в будто наэлектризованном зале. И ему кажется, что свершилось чудо: те, кого он всегда слышал только по радио, «заоблачные», недосягаемые – вот они, рядом. Они будто пришли сюда, в эту школу, с вокзалов, госпиталей, эвакопунктов, проделали вместе со своими зрителями, людьми, изгнанными гитлеровцами из родных мест, такой мучительный, такой трудный путь, чтобы здесь напомнить о мирном веселом времени. О том, что война – это временно, а смех и радость – постоянны. Надо верить в победу и терпеть тяготы с улыбкой. И, как утесовский «Одессит Мишка», не терять бодрость духа никогда. Алька любил эту песню, потому что его папу в семье тоже звали Миша.
Накал концерта растет. И зал теплеет. Не очень-то Алька тогда понимал, почему у некоторых в зале на глазах слёзы…
Уже после войны, живя в подмосковном бараке, они с Санькой бегали к соседке «на патефон»: так же, как сегодня к мальчишкам из семей побогаче собираются друзья на «видик» или компьютерные игры. И любимый голос приходил к ним из волшебной мембраны. Звучал «Барон фон дер Пшик…», и все смеялись. «Последний моряк Севастополь покинул…» – и вокруг грохотали орудия, и стоны раненых заглушали морские волны…
Треугольники с фронта приходили редко. Но редкое письмо становилось праздником. Старший брат, конечно, не писал, что был еще не раз ранен, что тонул при форсировании Днепра, что выходил из окружения у Курской дуги, что какой-то фашист-мадьяр в городе Секешфехервар во время взятия его частями Советской Армии из-за угла ранил Исаака в руку, что в окопе перед одной из атак он вступил в партию, что был награжден медалью «За отвагу» – о многом не писал. Кое-что семья узнала уже после войны из его рассказов, скупых и редких…
Это было в конце сорок четвертого – мама, Саня и Алька хорошо запомнили один из зимних дней. В хату вошел высокий, крепкий, подтянутый старшина, вручил маме конверт и велел собираться в дорогу: он от отца, который теперь в Подмосковье начальником Военстроя, назначен туда после ранения. А ему, старшине, «предписано доставить семью на постоянное место жительства».
– Наконец-то закончились ваши мытарства, и товарищ майор хотел бы побыстрей вас всех увидеть. Покуда сам не лег снова в госпиталь. – Тут старшина запнулся, встретив встревоженный взгляд матери. – Нет-нет, ничего страшного. Просто очередное обследование. Раньше он вам не писал. Не хотел тревожить очень. А по госпиталям помотало его крепко: четыре месяца после ранения.
– Ура-а-а!!! – внезапно заорал Санька. – Наша победа, наша победа! Мы едем в Москву!
«Здорово! – подумал Алька. – Я пойду в суворовское училище»!
– Боже мой! – волновалась мама, – неужели мы скоро будем все вместе?! Счастье-то какое! Скоро победа! Изенька уже скоро вернется.
Поселок Вешняки, что в двадцати минутах езды до Москвы на электричке, начинался у станции, от платформы небольшой площади с аккуратненькой о трех куполах церквушкой, возле ограды которой топтался люд: инвалиды, бездомные, нищие – все просили милостыню. Слышались жалобы на судьбу и просьбы подать копейку или хлеба. Бывали и курьезные тексты, к примеру, запомнился такой: «Подайте Христа ради! Жена вдова, дети – круглые сироты»! «Подайте на погорелое – избы далеко, Бог высоко»!