В пору скошенных трав
Шрифт:
Директор сбил венок на затылок, долго молчал, покусывая травинку.
— Дело неплохое… — Помычал, поскреб подбородок. — Но, знаешь ли, очень уж это узко… Ну, как бы тебе сказать… Вот мы поднялись на холм, и вся округа перед нами: красота, простор! Теперь приставь к щекам ладони, как шторы, а я прикажу: за них не выглядывай! И останется у тебя в поле зрения тропинка, станция… И в с ю ж и з н ь смотри эту картинку. А справа — солнце, в вышине облака, перелески вдали… И ничего этого тебе отныне видеть не дано…
Сорвал новую травинку, задумался, примеривая шаг к шагам Егора.
— Я полагал бы… — И замолк опять, покусывая травинку. — Полагал бы — лучше всего тебе в университет. На мехмат. Да. Там ты получишь столько, что всякие моторы сделаются для тебя… Ну, просто деталькой маленькой среди целого мира… Вроде орешка, на который только глянешь — и тут же раскусишь. И сам тогда не поверишь, что мог бы всю жизнь над одним этим орешком прокоптеть… Понимаешь ли, я пожилой уж человек, а до сих пор жалею, что кончал педагогический, а не университет. Я и преподавал бы по-другому… В университете — широта, охват, целый мир… А институт… Что ж там?.. Азы механики и математики, прикладные штучки… В общем — р е м е с л о…
Он надвинул венок на лоб, почесал в затылке.
— Понимаешь ли, после войны понадобятся люди большого образования. Задачи встанут, о каких мы и не подозреваем…
Опять «после войны»… Но сейчас это «после войны» почему-то не показалось нереальным, далеким. И Егор заколебался. Он не мог защитить свой выбор, не мог отстоять его единственность… Напротив, после слов Дмитрия Потапыча название института потускнело, стерлось, встало в ряд других… И было мучительно опять оказаться ни с чем, не иметь даже словесного решения, которое только что мелькнуло и распалось.
33
С бабушкой вырезали картофельные глазки. Сначала медленно и коряво, а потом наловчились — почти целая кошелочка набралась.
Это мама все придумала… Прислала письмо, что огород не посажен до сих пор — нечего сажать. И просила Егора привезти глазков. Конец июня — последний срок для картошки, об этом в «Вечерке» писали.
Бабушка никогда про глазки не слыхала и не верила в московскую эту причуду, но коли уж дочь просит… Все равно картошка пойдет курам, не пропадет… И Егору легче глазки везти, чем клубни.
Дед посматривал, покуривал, посмеиваясь вертел картошечные вырезки. С голодухи чего не придумаешь… Сто лет сажали клубнями, и вот тебе… Экономия… А что, может, и вырастет? И съел ее, и от нее ж приплод… Надо попробовать. Ты, мать, оставь парочку глазков-то…
Однообразная работа, философствования деда и доброе соседство бабушки помогали раздумью, начавшемуся после выпускного вечера.
Пока что Егору было ясно одно: он согласился с Дмитрием Потапычем, хотя совет поступить на мехмат не подходил — математику Егор не любил, в школе занимался ею по необходимости, через силу.
Однако мысль Дмитрия Потапыча об образовании широком, сразу его поразившая, не отпускала, и он все кружил вокруг нее и не знал, как ее применить к себе сейчас. Она не связывалась с мехматом и все ж чем-то соприкасалась, и не понять чем…
И постепенно в раздумье во время резки картофельных глазков Егор начал понимать, что из разговора с учителем вынес одно слово, которое никаким сомнениям не подвергалось… Слово это — у н и в е р с и т е т.
Поначалу, когда оно ясно отошло от других и представилось Егору во всей значимости, он смешался, даже несколько испугался… Никогда еще не видел человека, окончившего университет… Знакомые отца — инженеры, техники; на заводе — Усов с пятью классами; здесь, у деда, тоже вроде того; и в школе никто из учителей, кажется, не имел университетского образования… И представлялись какие-то книжные прошлого века студенты в жестяных очках, профессора в сюртуках… В общем-то чушь, конечно… Но слово привлекало все больше, он повторял его на разные лады, хотел найти изъян — и не находил, и знал, что не найдет.
И какая-то смутная тропинка намечалась, неясная еще, может, неверная или вовсе не та…
На книжной полке у деда между справочниками по пчеловодству и огородничеству, дешевыми изданиями сочинений Толстого, Помяловского и Мамина-Сибиряка обнаружилась никогда ранее не виданная «Диалектика природы». Ее, как объяснил дед, оставили какие-то эвакуированные, прожившие тут неделю и уехавшие то ли в Уфу, то ли в Читу…
Егор прочитал несколько наугад открытых страниц — и показалось: летит в бесконечности, парит среди звезд, между тысячелетий. Раньше вроде такого же случалось, когда лежал ночью на копне и глядел в небо… Но тогда — все неясно, смутно, все в замирании, в чувстве, а тут бездна — в мысли, в слове, уже открытая, понятая и объясненная…
И еще копошилось воспоминание… Тоже что-то вроде этого. Задолго до войны еще, в раннем детстве… Дед, отец и еще — не вспомнишь кто… Сидели за столом вечером, и в разговоре послышались слова: «солнце погаснет…» Слова поразили и испугали. Утром Егор вышел в огород на крапивный пряный припек возле плетня, посмотрел на солнышко, и у него потемнело в глазах, и он с не изведанным еще ужасом понял, что солнышка нет и кругом — черней, чем ночью… Это одно мгновенье. Но память об ужасе, пережитом тогда, жила до сих пор…
И вот он читает в только что открытой книге слова о том, что солнце погаснет и мертвая Солнечная система еще долго будет лететь по Вселенной, пока холодные планеты не упадут на умершее свое светило… Здесь была наука и поэзия вместе…
Читалось трудно. Имена незнакомые, слова иностранные странные, ссылки, намеки, которые совсем не понять… Но за этой чащобой — глубина, бездна.
И, вырезая очередной глазок, Егор подумал, что, наверное, в университете занимаются чем-то подобным, высоким и удивительным, и позавидовал людям, которые могут свободно, сколько хочется жить в таких безднах…
— Ну, шабаш! — сказала бабушка. — Совсем спина зашлась. — Разогнулась, постанывая, отложила нож. — Разложи глазки-то в теньке — яната[2] провянут.
34
Пошел попрощаться с селом, с улицей. Там последняя изба на краю… Дощатые сени покосились, окошечки просели до земли, заплелись полыном да лебедой. Два на улицу, и одинокое оконце глядит в дальние поля. Егор заглядывает в пыльные стекла-глазки… За ними ничего не разобрать — так затуманились, подернулись радужной пленкой от старости…
К этому окошечку придвинули кровать, и Егор отлеживался после болезни в зиму сорок второго. Дом деда был набит эвакуировавшимися из разных мест родственниками, а эта соседская изба пустовала, и они поселились тут до поры… Никто не знал, до какой… По ночам, прислонив ухо к дереву кровати, Егор слышал, как сотрясается от взрывов земля (немцы немного сюда не дошли)… Он знал этот способ. На заводе во время дежурства Усов то и дело прикладывался ухом к чугунной станине и безошибочно угадывал, приближается или удаляется бомбежка, говорил даже, какой район бомбят, — и точно…