Чтение онлайн

Но Хаметов держится. В районе Марьина Носа мы пересекаем береговую черту. Километров пятнадцать полета над сушей, и мотор машины Ханяфи вдруг резко сбавляет обороты. Все, он больше не тянет, и в конце концов Хаметов удачно приземляется на фюзеляж на небольшой полянке. Он выскакивает из кабины и машет мне рукой. Я делаю над ним круг и, запомнив это место, лечу домой. Вскоре техники привозят самолет Хаметова на аэродром.

По сей день я храню фоторепродукцию плаката, на котором запечатлено одно из мгновений воздушного боя наших истребителей с вражескими «капрони». В правом верхнем углу плаката художник поместил портреты всех наших летчиков — участников этого боя. Репродукции были подарены нам политотделом ВВС. А еще я храню фотокарточку Хаметова. На обороте снимка его рукой написано: «Моему спасителю и хорошему другу И.Каберову от Ханяфи».

Вот и опять мы дома, на Ораниенбаумском плацдарме. Немцы здесь неподалеку, но на этом участке фронта стоит пока что затишье. Только несметное войско сосен, охраняющее аэродром, о чем-то все время шумит, что-то таинственно шепчет,

30 августа к нам снова прилетает маленький УТ-1 полковника Дзюбы. Следом за ним на аэродроме приземляются пять штурмовиков, а немного погодя — семь истребителей «киттихаук». Из кабин выскакивают молодые веселые хлопцы с гвардейскими значками на кителях.

— Куда путь держите, гвардейцы? — интересуемся мы.

— Хотим кое-кому дать прикурить, — весело отзывается высокий, белокурый сержант.

— Нас возьмете или одни полетите?

— А мы к вам на помощь прилетели, — не то шутя, не то всерьез говорит он.

Мы переглядываемся. Армейские летчики прилетели помогать нам? И полковник Дзюба здесь. Значит, предстоит какое-то интересное задание, Вскоре всем нам (и армейцам тоже) приказано собраться в одном помещении.

— Перед вами, — Дзюба ведет указкой по карте, а потом по большому фото, — аэродром Городец. Расположен он в двадцати пяти километрах южнее Луги. На аэродроме, как вы видите, стоят Ю-88. Идет заправка самолетов. Снимок сделан два часа назад. Видимо, бомбардировщики недавно прилетели откуда-то. Ваша задача — уничтожить их на аэродроме. В северной части его насчитывается двадцать пять истребителей Ме-109. Следите, чтобы они не взлетели. Маршрут: наш аэродром, озеро Самро, Городец. В районе, затушеванном красным, — полковник Дзюба снова поднимает указку, — партизаны. На случай вынужденной посадки приземляться здесь...

Определив обязанности ведущих групп, Дзюба подал команду «По самолетам!». Восемь штурмовиков Ил-2, семнадцать «харрикейнов», семь истребителей «киттихаук» и один Пе-2 (фотограф) поднялись в воздух. Пятнадцать «харрикейнов» вооружены «эресами». На двух истребителях (майора Мясникова и моем) поставлены фотоаппараты. Мы тоже должны снимать.

Пересекаем линию фронта. Под нами железная дорога. Слева Волосово, а под крылом Большая Вруда, где 10 августа 1941 года я вынужден был приземлиться. Вспоминаю о Зинаиде Михайловне Петровой и мысленно обращаюсь к ней: «Жива ли ты, добрая русская женщина, приютившая меня в трудный час? Взгляни, мы идем над твоей многострадальной деревней, на которую сбросили столько бомб фашистские стервятники. Мы идем, чтобы отомстить. Мы обрушим бомбы на головы тех, кто принес тебе горе и несчастья. И уже скоро, скоро снова вздохнет полной грудью наша земля. И уже скоро, скоро вздохнет полной грудью Большая Вруда. В день нашей победы ставь самовар, дорогая Зинаида Михайловна. Встретимся, посидим за чайком, вспомним былое...»

Пока я про себя разговаривал с Зинаидой Михайловной, мы уже прошли озеро Самро и подошли к Городцу. Вот он, фашистский аэродром. Все как на снимке. В три ряда стоят «юнкерсы», а рядом с ними — бензозаправщики. Штурмовики сразу же идут в атаку, за ними следуют «харрикейны». Взрывы бомб, «эресов». Стоянку охватывает пламя. А наши самолеты снова и снова проносятся над ней. Одна за другой вспыхивают машины врага.

— Это вам за Низино! Это за Большую Вруду! Это вам за Ленинград! — кричу я.

Четыре «мессершмитта» пытаются вырулить для взлета. Два «харрикейна» обрушивают на них шквал огня. Выскочившие из кабин летчики бегут по аэродрому. Бегут, падают и не поднимаются.

Жидкие выстрелы зениток не смущают нас. Завершив начатое дело, штурмовики, «харрикейны», сфотографировавший результаты налета самолет Пе-2, истребители «киттихаук» уходят домой. Мы с Александром Федоровичем тоже фотографируем пылающий аэродром. Но вот аппараты отщелкали, и я слышу голос Мясникова:

— Дадим?

Командир вопросительно смотрит на меня из кабины. Я киваю головой. Он перевертывает истребитель и бросается вниз. Мы проносимся над северной границей аэродрома и из всех пушек и пулеметов бьем по стоянке истребителей. Вспыхивают еще два вражеских самолета. Собравшиеся было в большую группу гитлеровцы в панике разбегаются. Мы еще некоторое время ведем по ним огонь, потом на полной скорости догоняем своих товарищей. Я оглядываюсь. Хорошо горят фашистские самолеты! При полном безветрии густой черный дым взметнулся высоко к небу и растекается по сторонам, закрывая аэродром и окружающий его лес.

Дома мы узнали, что одновременно с налетом на аэродром Городец был нанесен удар по Сиверской. где скопились в основном вражеские истребители. Вот почему нам никто не помешал. Не потеряв ни одного своего самолета, мы уничтожили в Городце семнадцать бомбардировщиков Ю-88 и два «мессершмитта». В счет шли только те, что сгорели или были разнесены на части бомбами и «эресами». Но ведь там были и поврежденные, возможно, даже совсем непригодные к дальнейшему использованию машины.

Бои, бои. Самолетов у нас становится меньше, и командир полка формирует сводные группы из летчиков разных эскадрилий. 2 сентября утром потребовался вылет восьми наших «харрикейнов» на охрану войск в район Красного Бора. Эту восьмерку повел комиссар Ефимов. Второй восьмерке во главе со Львовым (в нее вхожу и я) приказано быть в боевой готовности. Спешу к самолету и вижу: моторист, дозаправлявший машину, разлил столько бензина, что под ней образовалась лужа. «Ну и разгильдяй!» — думаю я, подходя к мотористу.

— Это вы льете горючее на землю?

Матрос сначала пытается оправдываться, но потом умолкает и, покраснев, опускает голову.

— Вы знаете, как дорог этот бензин и как трудно доставить его сюда?

— Виноват, товарищ капитан. Больше это не повторится.

Занимаю место в кабине, усаживаюсь на парашют, привязываюсь ремнями, и все во мне кипит. Откуда у этого человека такое наплевательское отношение к делу? Надо написать о нем в «боевом листке».

Семен Львов, направляясь к своему самолету, останавливается на минутку возле меня. Вижу, он чем-то обеспокоен.

— Восьмерку вызвали по тревоге, — говорит Семен, глядя на небо. — Как думаешь, с чего бы это?

— Трудно сказать. Может быть, фашисты бросили «юнкерсы» против нашей пехоты.

— А по-моему, противник решил дать бой в воздухе за Городец, — раздумывает вслух Семен. — Если будет вылет, давай наберем высоту тысячи три. И главное, чтобы никто не оторвался от группы...

Я соглашаюсь с Львовым. Но меня волнует еще один вопрос:

— Скажи, Семен, как ты понимаешь выступление Ефимова на партсобрании? Он считает, что десантные баржи в Лахденпохье и стягивание бомбардировщиков под Ленинград — дело одной задумки.