Чтение онлайн

— Ранцы? Они что — в ранцах в атаку шли? Ерунда какая-то.

— Ну, так, а где ж бы мы тогда взяли, — развел руками Краев, начиная и сам с усилием что-то соображать, чего раньше не сообразить вроде нельзя было, но не сообразил.

— Странно. И не ранцы вас потрошить посылали. Баки мне забиваете.

Шевельнулось недоброе предчувствие.

— Ранцы мы между делом, ротный. Если б появился кто — захомутали бы гада. А так… Не пустыми же назад ползти. Мы и ксивы все их позабирали. Вот, смотри. — Краев суетливо полез за пазуху рукой, извлек из нагрудного кармана несколько солдатских книжек и протянул их Павлу. Пошарив в боковом кармане брюк, достал и присовокупил к ним какой-то значок, показавшийся Колычеву немецким орденом. — Ты, ротный, нам верь. Куда хошь кинемся, только скажи.

— Говоришь, Барыга под самую траншею ползал? — Павел только теперь осознал смысл слов Краева о том, что напарник блочил последнего мертвяка под самым носом у фашистов: мины! Значит, не ставили и не ставят.

— Ну. Говорю же — верь.

Павел отмахнулся рукой.

— Ладно. Идите отдыхайте. Тебя, Краев, я знаю, а фамилии Кисета и Барыги записать надо. Если не ошибаюсь, Колодин и Данилов.

— Так точно.

— Все. Свободны. Альтшулера ко мне пошлите из второго взвода.

— Есть Альтшулера из второго взвода.

Альтшулер не еврей, за которого он, по понятным причинам, предпочитает себя выдавать, а немец, немецким владеет в совершенстве. Вместе с ним стали рассматривать солдатенбухи. Альтшулер переводил, а Павел делал выводы.

Все солдаты одного батальона. Обратил внимание на возраст. Одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, а остальные в период с тысяча девятьсот девятого по тысяча девятьсот шестнадцатый год Возрастные. Значит, Маленичи обороняет либо один батальон пехоты, либо убитые — спешно переброшенное подкрепление, поскольку в атаку подняты с колес в ранцах, другого объяснения наличия ранцев на убитых не видел.

Всего солдатских книжек девять. Кроме них, двадцать одно письмо и десятка три фотографий. Письма и фотографии Павел оставил без внимания. Пусть ими контрразведка занимается. А вот значок члена национал-социалистической партии рассмотрел с интересом. Раньше видеть не доводилось. Удивил номер — четыреста тридцать два семьсот тридцать девять. Почти полмиллиона. А в газетах писали, что Гитлера поддерживают только деклассированные элементы и уголовники.

Немецкие марки тоже не в диковинку. А вот купюры с полуобнаженными женщинами не знакомы.

— Это что, тоже деньги?

— Это финские, — с уверенностью знатока определяет Альтшулер. — Я в финскую воевал, видел такие. Наверно, солдат в Финляндии служил, а потом сюда перебросили. Ерунда все эти бумажки, гражданин старшина. Вы бы лучше у Краева банки две консервов да фляжку шнапса забрали. А то эти урки сейчас обжираются, а у нас кишки баландой промыты. У фрицев и консервы особенные, с ключиком. Повернешь ключик — и пошла химическая реакция, сами собой подогреваются. Вот бы нам с вами сейчас по баночке съесть. Правду говорят, что на войне в первую очередь хорошие люди гибнут. А эти паскуды, как дерьмо в проруби, сидят себе сейчас, обжираются…

— И все-таки, Альтшулер, ты не чистый немец, есть в тебе что-то еврейское, — выслушав его вкрадчиво-обходительный монолог, заметил Павел.

Альтшулер коротко хохотнул.

— Мать наполовину еврейка, — признал.

Павел разбудил связиста, спавшего в обнимку с аппаратом, приказал вызвать штаб. Ответил мятый спросонья голос Боровицкого. Павел доложил о том, что произвел ночную вылазку, добыты документы. Что с ними делать?

— В штаб. Немедленно. Вместе с переводчиком, — затребовал Боровицкий.

Атака назначена на час завтрака у немцев. За полчаса до начала собрал в блиндаже командиров взводов. Следуя пункту боевого устава пехоты, должен отдать приказ, определить задачи подразделениям, исходя из замысла боя.

Боевая задача, собственно, прежняя — взять Маленичи. Замысел боя тоже не претерпел особых изменений, он понятен и прост, как математическая прямая, проведенная из одной точки в другую: атаковать позиции противника в лоб, с открытым забралом. Артиллерийско-минометная поддержка вновь не предусмотрена. Единственное изменение — пять расчетов бронебойщиков, которые прибыли в окопы и должны будут, оставаясь в них, вести огонь по дзотам и пулеметам.

Таковы реалии замысла и обеспечения средств боя. Отдавая приказ, Павел акцентирует внимание на специфике действий командиров штрафных подразделений:

— Командиры взводов идут позади своих порядков. Чтобы ни одного бойца, кроме командира роты, за вашей спиной не было. В силе двести двадцать седьмой приказ. В случае паники и бегства применять оружие. Сзади тоже пулеметы. Это люди должны знать.

— Да знают уже все. Только и разговоров, что о пулеметах, — с неудовольствием отзывается Маштаков. Он как-то необычно нетерпелив и резок, нервно покусывает губы.

Павел намеренно оставляет его реплику без внимания, ждет реакции других. Уточняет.

— Задача ясна?

— Яснее некуда.

— По местам!

Друг за дружкой выбрались в траншею. Сегодня в бой с Колычевым идет только один связной — Туманов. Богданова он, по договоренности с Махтуровым, отослал в первый взвод.

Прежде чем разойтись по взводам, Махтуров с Маштаковым присаживаются перекурить в приблиндажной траншейке. Махтуров курит не спеша, глубоко затягивается и делает длительные перерывы между затяжками, Маштаков — нервно, лихорадочно, мелкими частыми зыбками.

Траншея заполняется штрафниками. Нет в ней вчерашней тесноты и скученности. И траншея немецкая, просторнее нашей, и бойцов наполовину меньше. Сколько останется в роте к концу дня? Бой предстоит трудный, и крови прольется немало. Кое у кого и жизни уже остается такой же стремительно укорачивающийся отрезок, как и у торопливо докуриваемых ими цигарок. Всего несколько последних скоротечных минут, как несколько последних затяжек до того, как обожжет губы дотлевающий уголек.

Ракета!

Штрафники карабкаются наверх и, свалившись с тыльного бруствера, переходят на бег. Бегут вольно, не пригибаясь, в полный рост. И до поры, когда хлестанет по ним первая пулеметная очередь, молча.

Последним бежит Грохотов. Снизу Павел видит, как оскользается он, попав ногой на обледеневшую с ночи проталину, хватается рукой за шапку.

С минуту еще Колычев следит, обозревая взводные порядки с фланга до фланга, оглядывается по сторонам траншеи. Пусто. Только расчеты бронебойщиков прилаживают для стрельбы ружья в оставленных пулеметчиками гнездах. Сдерживая нетерпение, медлит, выжидает.

Готовясь к бою, он мысленно представлял, как это будет, проигрывал на местности свои и ответные действия противника, стремясь предугадать наиболее вероятный ход событий. Впереди, чуть ближе к немецким окопам, поперек склона пролегала глубокая водоотводная дренажная канава. И если верны его предположения, именно на этом рубеже фашисты попытаются положить, прижать к земле его роту, встретят штрафников плотным огнем из всех стволов. Он знает: рота заляжет. И тогда может случиться всякое, чего не предусмотришь ни одним сценарием и о чем ему не очень хочется думать, но к чему необходимо быть готовым.