Чтение онлайн

Отбыв наказание, поселился Осип Абрамович в родовом своем Михайловском, где и прожил бобылем двадцать лет до самой своей смерти, нимало не печалуясь ни о дочери, ни о внуках. После смерти Осипа Абрамовича Михайловское перешло к Марии Алексеевне и Надежде Осиповне.

«Вышед из Лицея, — вспоминал позднее Пушкин, — я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч…»

С русской деревней Пушкин познакомился еще малым ребенком, когда их, детей, возили в бабушкину подмосковную деревню — Захарово. И тогда уже деревня полюбилась ему.

Теперь она открылась ему, юноше, во всей своей разнообразной и скромной прелести, которую он живо почувствовал и горячо полюбил. Он гулял по полям и лугам, бродил по парку и лесу, купался в озерах и тихой Сороти, ездил в гости в окрестные поместья к родным и соседям.

Недалеко от Михайловского жила в своих имениях родня Надежды Осиповны, потомки Абрама Петровича — Ганнибалы. В селе Петровском — последний сын «арапа Петра Великого» — Петр Абрамович. В селе Воскресенском вместе с матерью-старушкой — сыновья и дочери Исаака Абрамовича. Все смуглые, курчавые, гостеприимные, вспыльчивые — настоящие Ганнибалы.

Самого Исаака Абрамовича — младшего сына Абрама Петровича — уже не было в живых.

Пушкин бывал в селе Петровском, ездил в гости в село Воскресенское.

Однажды утром, когда он гостил в семействе Исаака Абрамовича, его разбудил стук в дверь отведенной ему комнаты. Оказалось, стучал дядя, весельчак и затейник Павел Исаакович. Он собрал целый хор домочадцев и, с бутылкой шампанского в руке, пропел Пушкину куплет, который тут же сочинил:

Дядя и племянник быстро подружились, хотя дело не обошлось и без краткой размолвки. На деревенском балу Пушкин танцевал с местной девицей Лошаковой. Несмотря на ее «дурноту» и вставные зубы, она ему понравилась. Во время танцев Павел Исаакович отбил у племянника его даму. Пушкин вспылил, вызвал дядю на дуэль. Но все окончилось мирно. А за ужином Павел Исаакович возгласил:

Пушкин расхохотался и кинулся обнимать шутника.

Всей семьей часто бывали в соседнем поместье Тригорском. Там жила с детьми Прасковья Александровна Вульф. В большом уютном доме, в старинном парке на берегу Сороти затевались увеселения, устраивались игры и танцы. Время летело незаметно.

Пушкин пробыл в деревне до середины августа. За два дня до отъезда написал стихотворение «Простите, верные дубравы», прощальный привет миру лесов и полей:

Он принес эти стихи в Тригорское, и Прасковья Александровна в тот же день переписала их в свой альбом и поставила дату: «Августа 17-го 1817».

19 августа Пушкин уехал в Петербург.

Первое время он вскакивал спозаранку и испуганно прислушивался: «Проспал!» Но почему же не слышно в коридоре веселого топота и громких голосов? Почему не разбудил его дежурный дядька?

Лицей отступал не сразу. Сны были лицейские. То он в лицейском зале читает перед Державиным свои стихи, то ссорится и мирится с Жанно Пущиным, то крадется по темному дворцовому коридору. Он поджидает Наташу — хорошенькую горничную старой фрейлины Волконской. Чу! — шаги… Наташа! Он кидается и — о ужас! — награждает поцелуем обомлевшую фрейлину… И слышит голос царя: «Что же это будет? Они не только рвут через забор мои наливные яблоки, но и не дают проходу фрейлинам моей жены».

Сон повторялся. Пушкин просыпался в холодном поту. Тотчас вспоминалось все происшествие. Их директору Энгельгардту пришлось пустить в ход все свои незаурядные дипломатические таланты, чтобы уладить дело.

Поговаривали, что из-за этого случая царь ускорил их выпуск.

Лицей, друзья… Иных уж нет с ним. Недавно они провожали до Кронштадта Федора Матюшкина. В Лицее мечтал он о море и вот теперь на военном шлюпе «Камчатка» под командой капитана Головина отправился в кругосветное плавание. Ему предстоит, обогнув Южную Америку, побывать в российских владениях на Аляске, посетить в Калифорнии русский форт Росс. И Гавайские острова. И остров Святой Елены, где под охраной англичан томится Наполеон.

Сколько картин и встреч, сколько новых впечатлений… Они много говорили об этом. Пушкин советовал Матюшкину, как вести путевой дневник, что записывать, чтобы не упустить самого важного, «подробностей жизни, всех обстоятельств встреч с различными племенами, особенностей природы».

Алексей Илличевский тоже далеко. После Лицея он уехал в Сибирь, в Томск, где отец его служит губернатором. Он писал Кюхельбекеру, просил рассказать о товарищах, поклониться им «низенько». А в Сибири, рассказывал он, говорят вместо Толстой, Пушкин, Илличевский — Толстых, Пушкиных, Илличевских.

Но самые близкие — его Пущин, его Дельвиг, его Кюхельбекер — здесь, в Петербурге. И в пестрой суете столичной жизни Пушкин не мог без них. Прощаясь, в последние лицейские дни он писал Кюхельбекеру:

Их лицейское братство продолжалось и ныне. Они постоянно виделись. Кюхля жил неподалеку. Стоило перейти Калинкин мост через узкую Фонтанку, и на другом берегу ее — дом с мезонином, принадлежащий статскому советнику Отто. В этом доме помещался Благородный пансион при Главном педагогическом институте. Кюхельбекер здесь преподавал. Он умудрялся совмещать великое множество занятий: служил в архиве Иностранной коллегии, давал уроки русской словесности и латинского языка в Благородном пансионе, был здесь гувернером и еще находил время писать и печатать стихи и статьи. Жил он тут же при пансионе вместе с тремя своими воспитанниками. Одного из них звали Миша Глинка. Он впоследствии прославил русскую музыку.

«Кюхельбекер живет, как сыр в масле, — писал Егор Антонович Энгельгардт Матюшкину, — он преподает русскую словесность в меньших классах вновь учрежденного Благородного пансиона при Педагогическом институте и читает восьмилетним детям свои гекзаметры; притом исправляет он должность гувернера; притом воспитывает он двоих молодых Тютчевых; притом присутствует очень прилежно в Обществе любителей словесности и, при всем этом, еще в каждый номер „Сына отечества“ срабатывает целую кучу гекзаметров… Кто бы подумал, когда он у нас в пруде тонул, что его на все это станет».