Чтение онлайн

9

Евлампия Амфилохиевна собрала вокруг себя женскую половину дома и говорила наставительно: - Шерстяные вещи и меховые надо хранить в сухом месте, но подальше от печей. Меховое пальто лучше хранить в шкафах на плечиках. Для предохранения от пыли и моли лучше всего помещать их в чехол из плотной ткани или завертывать в бумагу. В карманы шерстяных и меховых вещей кладут мешочки с нафталином. Можно их пришивать также к подкладке. При хранении вещей в сундуках, чемоданах рекомендуется также использовать бумагу, пропитанную нафталином. Такой бумагой перекладывают вещи. Нафталин надо насыпать не непосредственно на вещи, а на бумагу. Борьба с молью... Сильно шаркая шлепанцами, в комнату вошла Павлина, сказала: - Ну что вы, Николай Петрович, разорались, как старый пенек, тутова! Старосадов отвлекся от красной вишни, спросил вежливо: - Разве есть в русском языке слово "тутова"? Павлина смутилась, покраснела и, выбегая из комнаты, спросила: - Дормидонт к вам не заходил? - Залетал, - усмехнулся Серафим Ярополкович. - Бросьте шутить... Был? - Мы его с Жлобенко сдули как воздушный шар. - И где же он теперь? - В бане отмокает. - Он сильно пьяный был? - По-моему, прилично, - сказал Старосадов. Виляя крупным задом, Павлина покинула комнату. - Дормидонт пузатый, выходи!
– сказал Старосадов и увидел выходящего из-за шкафа Дормидонта. - Где бутылочка моего Савватия?
– заученно начал животастый молодой человек по имени Дормидонт. - Я тебя не для приматства родил, - строго сказал дед.
– Я тебя родил для того, чтобы ты понял, что постмодернизм очень хорошо уничтожается нафталином. Потому что постмодернизм - это моль! Вот какое я открытие сделал! - Ты хочешь сказать, что я - моль?! - Именно. Только что Евлампия Амфилохиевна говорила, как хранить шерстяные и меховые вещи, и упомянула моль... И меня как током дернуло... Вот, оказывается, кто такой ты, Дормидонт, уехавший в Германию просить милостыню... Позор! Мы их разбили, этих фашистов, а ты к ним за подаянием поехал! - Я никуда не поехал!
– крикнул Дормидонт.
– Это Малецкий поехал! - А я знаю, что ты поехал! Бездарный! Позорить деда поехал! Твой дед консультировал Сталина, Гитлера, Молотова, Эйзенхауэра! А ты?! Моль... Нафталином нужно тебя! Но, я знаю, нафталин слабо действует на яички моли... - И у моли есть яички?
– удивился Дормидонт. - В том-то и дело, что у всех в этом котле вселенной свои яички! Это размножение всех и вся (в том числе - страусов) меня сведет с ума. - А ты еще в уме? - Если рассуждаю о моли, то да. А у меня в шкафу шуба Иоанна Грозного! Остается лишь летом вытряхивать вещи и сушить их на солнце, потому что нафталин, как уже говорила Евлампия Амфилохиевна, слабо действует на эти яички моли. На стене ясно отпечаталась тень отца Жлобенко, бригадира льноводческой бригады колхоза им. Лукашенко, жителя деревни Грязново; тень сказала: - У меня всегда было ощущение, что меньшевистское прошлое Старосадова и его буржуазное происхождение влияли на холопско-подобострастное поведение по отношению к Сталину и - в меньшей степени - к Молотову. - Что-то уж очень складно у вас тени колхозников говорят!
– грозно сказал Юрий Левитан, диктор центрального радио.
– Я сам продолжу чтение письма Дормидонта из Германии: "Помню, как однажды я был в Большом театре на собрании, где на сцене сидели Сталин, члены Политбюро..." - Это кто, Дормидонт, что ли, помнит? Да ему тогда... Да его тогда на свете не было... Варсонофий мог это видеть... А Дормидонт родился в 1968 году, в августе, когда наши танки вошли в Чехословакию!
– грозно поправил Юрия Левитана дед. - А кто же это тогда о вас говорит?
– спросил Левитан. - Исчезни!
– крикнул дед, и Левитан исчез. Продолжил чтение документа подвыпивший Клим: - Сталин на сцене и двести-триста товарищей из ЦК. В какой-то момент у Сталина, видимо, возник вопрос по части соотношения низа и верха, и он поманил к себе Старосадова, сидевшего на несколько рядов позади. Старосадов покраснел - от удовольствия, что его выделили на глазах публики, и от опасения, что мог не потрафить Сталину, - и кинулся вперед, словно школьник, вызванный к директору и еще не знающий, ждет его похвала или порка. На блюдце с золотым ободком продолжала лежать вишня с зеленой плодоножкой и листиком на ней, по которому ползала зеленая же тля. Старосадов стремился, чтобы в саду особенно широко использовались торфофекальные компосты. Торф и фекалии - очень ценные удобрения. Поэтому в усадьбе Серафима Ярополковича, сподвижника Ленина, Сталина, Гитлера, Рейгана, Горбачева, Янаева и Ельцина, не было обычной канализации, хотя уборных было множество. Но вместо унитазов там стояли такие специальные ведра под круглыми сиденьями, которые используются и на обычных городских унитазах; и все для того, чтобы ценнейшее удобрение даром не пропадало; покакал, взял ведро, вышел на улицу и вылил его в компостную кучу, которых было несколько, потому что фекалии да и торф можно применять только после обработки в компостных кучах. Торф медленно разлагается и при большой кислотности может оказать вредное влияние на растения. А внесение фекальных масс (еще бы! если в доме 60-240 человек ежедневно какают в семи уборных) непосредственно под деревья или ягодники запрещается по санитарно-гигиеническим соображениям. При компостировании, считал Старосадов (не забывайте его стройную фигуру, интеллигентное лицо с профессорской бородкой, чеховское пенсне, узбекскую тюбетейку, высокий рост - 199,5 см), в силу большой влагоемкости торфа фекальные массы хорошо впитываются в него и полностью сохраняют свои удобрительные качества... - Не морщись, Дормидонт, когда выносишь ведро со своим добром на компостную кучу!
– торжественно возгласил Серафим Бессмертный Ярополкович, он же бывший преподаватель латинского языка и ответственный работник аппарата ЦК КПСС. Хомо сум: хумани нихиль а мэ алиэнум путо (Я человек: ничто человеческое мне не чуждо)! С падением КПСС я все называю своими именами! - Я понимаю, дед, что мир стоит на добре!
– столь же торжественно поддержал Дормидонт.
– Ты уж извини меня, но я против воли морщусь, потому что от добра идет неприятный запах. - А запах навоза? - Запах навоза приятный. Похож на молоко. Доишь корову, а она в этот момент хвост поднимает... Так парком и обдает... Как универсальна жизнь: ничто не пропадает, все идет в дело. - Да, - вздохнул Старосадов и, подумав, толкнул Дормидонту небольшую лекцию о навозе: - Свежий навоз, внучек, вносят обычно под перепашку с осени, а перепревший - весной. Лучше, конечно, вносить перепревший навоз. Все должно в этой жизни отстояться, отлежаться (рукопись), выбродить (вино)... - И потом рукопись сажают? - И рукопись, и автора, конечно, можно посадить, как Солженицына рукопись, как семя, нужно бросить в почву (народ), тогда она прорастает. И народную почву нужно хорошенько обработать: перепахать или перекопать лопатами на полную глубину пахотного слоя, одновременно внося компост. И разъяснить, что такое говно, моча, кровь, метафора, половой акт, размножение... Настало время всеобщего разъяснения перед сходом Земли со своей орбиты. Пора готовиться к переселению на Венеру. А туда пойдут самые умные, знающие цену перегною. Цицерон... Дормидонт шумно почесал за ухом, спросил: - Кто такой Цицерон? Искренне удивившись вопросу, Старосадов тем не менее, как истинный педагог, взял себя в руки и спокойно переспросил: - Цицерон? - Оратор римский говорил: средь бурь гражданских и тревоги я долго спал и на пороге застигнут ночью Рима был...
– пробормотал Дормидонт. - И то хорошо, - сказал Старосадов и продолжил, вышагивая перед черной доской туда-сюда мимо кафедры, изредка бросая взгляд на Ленинскую аудиторию, заполненную до отказа студентами, будущими юристами, ментами, КГБэшниками, псами режима, стукачами, смершевцами, шпионами, провокаторами...
– Цицерон Марк Туллий... "Марк Туллий, - записал в общую тетрадь студент философского факультета Дормидонт, - Цицерон..." Старосадов-дед продолжил: - ...принадлежал к сословию "всадников". Он родился в 106 году до рождества Христова, а умер в 43 году тоже до этого условного срока. Вообще, считать мы можем от любого фонаря. Дело это условное... Я оговорился: на самом деле он был убит. Об этом я еще скажу. Место его рождения - Лациум в окрестностях Арпинума. Общее и риторическое образование получил в Риме, а затем в Греции. Блестящие ораторские способности помогли ему добиться высших государственных должностей. В 63 году Цицерон, он же Марк Туллий, он же Серафим Ярополкович, он же Старосадов Николай Петрович со стертой памятью о цицеронском своем периоде превращения перегноя в дух, становится консулом. У него появляется возможность жестоко подавить заговор Катилины, против которого он выступал с обличительными речами в сенате. В 58 году Старосадов был вынужден отправиться в ссылку: народный трибун Клодий обвинил его в умерщвлении римских граждан без суда. Возвращен из ссылки в 57 году, а в 51 году был назначен проконсулом (наместником) в Киликию (Малую Азию)... Какой-то студент-милиционер включил под партой приемник. Передавали концерт по заявкам: "А теперь по просьбе Хорькова, который пишет, что родился в деревне, которую затопили, теперь там Рыбинское водохранилище, и он не может сходить на могилы предков, передаем песню о родине... Родина моя, хочу, чтоб услыхала Ты еще одно признание в любви... Вовсе не затем, чтоб ты меня любила, Просто потому, что я тебя люблю..." Доктор филологических наук, академик Старосадов продолжил: - Во время гражданской войны Юлия Цезаря с Помпеем Цицерон выступил против узурпатора республиканской власти. При диктатуре Цезаря (48-44 года) Цицерон был вынужден отойти от политики. Свой досуг он целиком посвятил литературной работе. После убийства Цезаря Цицерон своими речами ("филиппиками") громил сторонника Цезаря Антония за измену республике. В 43 году Цицерон был внесен в проскрипционный список и убит агентами Антония. Цицерон был просвещеннейшим человеком эпохи, гениальным оратором и талантливым писателем. Сохранилось 58 его речей (около половины всех сочиненных им), 7 трактатов по риторике, 12 трактатов по философии и около тысячи писем, наиболее известны "Письма к Аттику". В философии Цицерон - защитник старинных римских устоев и гражданственности, противник эпикурейства и сторонник стоицизма. В теории красноречия Цицерон отстаивает идею гармонии словесного выражения и содержания. Он убежден в том, что только глубокое знание предмета речи может дать изящество слога, а без этого знания ораторский слог является каким-то пустым и чуть ли не детским. Отличительные черты ораторского искусства самого Цицерона - не только глубина знания, но и музыкальная периодичность, ритмичность, тщательный отбор стилистически нейтральных слов. Во всех сочинениях Цицерона, особенно в письмах, ярко проступают его человеческие качества: вежливый корреспондент, участливый друг, нерасчетливый хозяин, любящий отец, мужественный гражданин, стоик, умеющий строить свою жизнь по меркам высших ценностей, бороться за обреченное дело и погибнуть в борьбе. Поэтому вполне понятно, что для Европы он стал воплощением гуманизма республиканской античности. В Риме его читали в школах, его изучали, писали комментарии к его речам, ему подражали христианские отцы церкви Лактанций, Иероним, Августин. Гуманисты эпохи Возрождения создали культ Цицерона и его изящного языка. У нас в России Цицерон в первую очередь - "гимназический" автор. Таким его знал Пушкин, о чем свидетельствует шутливое замечание о Цицероне в "Евгении Онегине": "читал охотно Апулея (автора эротико-авантюрного романа "Золотой осел"), а Цицерона не читал". Потрясающая пустота Пушкина!

10

Старосадов продолжил: - Так я спрашиваю, кто такие Цицерон, Гомер, Аарон, Юнг, Фрейд, Гете, Бердяев, Бэкон, Овидий, Аввакум, Гоголь, Мандельштам, Вольтер, Достоевский, Лессинг, Чехов, Бунин, Расин, Платон, Платонов, Казаков, Домбровский, Соловьев, Федоров, Трубецкой, Сервантес...? - Великие люди, - сразу же ответил Дормидонт. - Сам ты великий!
– взвился Серафим Ярополкович.
– Это - фекалии! Человек производит только фекалии! Потребляет плоды, а производит фекалии! Чем больше будет в компосте фекалий, тем богаче он питательными веществами. Для производства всякого вещества нужен некий аппарат-завод. Для производства водки нужен самогонный аппарат. Для производства культуры нужен человек. Помимо реального потребления пищи, он потребляет условную пищу - назовем ее цицеронкой. Наевшись цицеронки, он испражняется своими цицеронками, обновленными и дополненными. Потому что из ничего - ничего не возникает. - А как мыть дощатые, дед, полы?
– спросил вдруг Дормидонт. - Зачем тебе это? - Савватий накакал прямо на дощатый пол в библиотеке. - Кто его пустил в библиотеку? - Он сам вбежал, схватил прижизненное издание Цицерона и разорвал на мелкие куски, обслюнявил переплет... - Ужас! О горе мне, несчастному, от этих приматов! На сковородку "Тефаль" его! - Так все-таки как мыть дощатые полы, дед? - Сильно загрязненные дощатые полы сначала тщательно протирают мокрой жесткой щеткой или мокрой тряпкой из мешковины, смесью из трех частей песка и одной свежегашеной извести, а затем смывают водой. Если на полу от твоего Савватия останутся пятна, нужно наложить сырую белую или серую глину на ночь, а утром смыть ее. Известь проникает в щели и углы, в гнезда паразитов (постмодернистов), уничтожает их. - Так там же крашеный пол!
– воскликнул в испуге Дормидонт. - Крашеный? Тогда его моют теплой водой с добавлением одной-двух столовых ложек нашатырного спирта на ведро воды. Нашатырный спирт придает краске блеск. Нельзя мыть пол содой и мылом, от них масляная краска тускнеет. - А как моют картины, написанные масляной краской? Старик в испуге даже снял пенсне. - Он что - накакал на картину?! - Да нет. Я просто так спрашиваю, - сказал Дормидонт. - Жаль, конечно, книгу Цицерона. Ей две тысячи лет! - А разве тогда выпускали книги? - Книги выпускали всегда. Тогда еще типография "Красный пролетарий" помещалась на Марсе, поскольку Марс недавно сошел с орбиты жизни, на которую уже заехала Земля. Вот и печатали там книги. Уже заранее отпечатали Евангелия, до появления Иисуса Христа. - Ты думаешь, Иисус Христос сначала книгу прочитал об Иисусе, а потом в мир пошел? Конечно. Сначала существуют имена, потом под них приматы рождаются. А не наоборот! - Ну, вот как ты прекрасно научился мыслить. Имена и слова существовали задолго до появления человека. Это же аксиома. - Лихо! Классно!
– громко сказал Дормидонт. - Это новые выражения? - Какие? - Ну, "лихо", "классно"?! - Да, это новые выражения. - Нуллюм эст ям диктум, квод нон сит диктум приус (Нет ничего сказанного, что не было бы сказано раньше). - Все-таки было. Например, римляне не знали главного редактора газеты "День литературы" Бондаренко. - Как?! Бондаренко был на Юпитере, когда тот вращался на орбите жизни, - уверенно сказал Старосадов.
– Поэтому до сих пор Юпитер смеется. - Тем не менее ты пишешь плохую книгу, - сказал Дормидонт. - Нуллюс эст либэр там малюс, ут нон аликва партэ прозит (Нет такой плохой книги, которая была бы совершенно бесполезной). Плиний сообщает, что эту мысль часто высказывал его дядя, Плиний Старший, автор "Естественной истории". У истории нет естества, поэтому совершенно определенно можно сказать устами Старосадова о том, что русский синтаксис неподкупен, как неподкупно русское сердце, русское вымя, русские почки со сметаной, а также решетки на окнах и стальные двери с "волчками" и гаражными замками; только по этому набору великих исторических примет римского взгляда на вселенную можно говорить об узости партийно-социальных установок, не пытающихся заказать в столовой Думы собственное сердце и собственные почки. Плиний Старший. Дормидонт Младший. Советский Союз как правопреемник Римской империи. Поп или священник? Нарваться - основная задача США, страны без истории и культуры. Она нарвется на кулак России. У вас нет идеалов, вот в чем дело. Решетка как идеал русского искусства. Три елки еще не лес. Поднять вопрос о Беловежских соглашениях, а также о Брестском мире и Деулинском перемирии (1612 г.). Свободу народам Московской области! Были же умы в России: Грибоедов, Роднянская, Рассадин. Откликнуться на все просьбы, отдать последнюю рубаху (русские). Когда поет Марк Бернес - я плачу. Русский писатель должен послужить в армии, поработать на заводе, посидеть в тюрьме, посадить дерево, окончить ремесленное училище, побыть безработным, а главное - презирать обычных писателей (выпускников литинститута и пр. выпускников). Горбатый! А теперь, я сказал, Горбатый! Русская литература - сор из избы.

11

Скрипнула дверь, в комнату заглянула мордастая Павлина, спросила шепотом: - Дормидонт к вам, Николай Петрович, не заходил? И он лениво оглянулся на решетку. И он лениво оглянулся на решетку окна. И он лениво оглянулся на решетку окна собственного дома, построенного на выделенной ему партией и правительством земле, площадью в один гектар, в 1931 году. Глухой зеленый забор, глухие ворота с "волчком", охрана на въезде, асфальтовая дорожка, выныривающая вдруг у Жуковки из лесу, черно-белый шлагбаум, знак "кирпич". Сосны, ели, березы, Москва-река. - Я его отправил на бойню, - сказал Старосадов. Толстая Павлина вспыхнула: - Ну и шуточки у вас! Прямо, как эти! - Как кто? - Как члены политбюро! - Членом я не был. Я был над, - он на мгновение задумался, - был над схваткой. Над всеми над ними. И они слушали меня с открытыми ртами. Потому что я маятник: все добро и все зло во мне... Видя, что наткнулась на лекцию, Павлина тихо прикрыла дверь с той стороны. Старосадов перевел взгляд на блюдце с вишней и дрожащей рукой потянулся к ней. Но рука не дотянулась, упала на стол. Не оттого упала, что сил не было, просто мысль прервалась, сигнал от мозга к руке прервался, уступая место другим сигналам. Бывает так, идешь тропинкой мимо осенних дач, и вдруг навстречу тебе попадается лужа; еще не доходя до этой лужи (возможно, глубокой, а возможно, нет; тем не менее, неприятно мочить ноги), задумываешься глубоко - с какой стороны обходить ее? справа или слева? Предположим, справа некоторое возвышение вдоль глухого зеленого забора дачи маршала Кондопогина, так что ноги там останутся сухими, но... но вдоль этого маршальского забора (хоть бы разок вышел за ворота Кондопогин с серпом или с косой) густая крапива. Правый вариант, таким образом, как бы отпадает. А слева - еще большее падение высоты и глинистая горочка: поставишь ногу, обопрешься на нее - и вперед копчиком оземь! Вот и думаешь, с какой стороны эту симпатичную (синее небо в ней отражается) лужу обходить? Так что, пока рука тянулась, пришло другое решение (мысль) - прогуляться до сарая и взглянуть на канистры с керосином. Мысль очень верная. Конечно, после падения КПСС только керосин способен повлиять на биологическое размножение. Все эти биологические особи: с глазами, ушами, руками, ногами - воскликнут: - Ну и мерзкий же ты человек! - Кто?
– спросит Старосадов. - Да вы, вы! Вздорный человек! Ему картину Леонардо показывают, а он пиписку рассматривает! Низменный человек. Не способен воспринимать высокое искусство Советского Союза! "Ладно, - подумал Старосадов, выходя в широкий коридор с поблескивающим паркетом, - согласен. Я действительно вздорный! Очень вздорный! А вы кто такие?" ...после падения КПСС... По мнению некоторых людей, красота и физиология взаимно исключают друг друга. Но ведь, считал Старосадов, красота - бесполезна (после Леонардо ты придешь к блюду, ублюдок!), физиология - полезна (даже с компостной точки зрения, не говоря уже о совокуплении!). Таким образом, красоту и полезность ни в коем случае нельзя отделять друг от друга. Например, единство зрительного... Старосадов остановился в холле, на персидском ковре, и взглянул на всякий случай на свои ноги. Так и есть: на левой ноге был черный ботинок с белым шнурком, на правой - белая кроссовка с черным шнурком. Потрогал ширинку: молния сломана, но английская булавка на месте; золотистая, большая булавка держала ширинку заколотой не вдоль, а поперек. Что на это скажет Евлампия Амфилохиевна? ...единство зрительного впечатления, создающегося при восприятии участка с тщательно ухоженными плодовыми посадками, является доказательством создания сада, в котором равноценную роль играют как эстетические, так и функциональные компоненты. В этом случае мы с трудом различим, где начинается и чем заканчивается хозяйственная и эстетическая функция этих участков. В комнате Гоголя, где стояла мебель красного дерева, а под стеклом лежали автографы автора "Записок сумасшедшего", Старосадов постучал себя по карманам: взял ли он ключи от сарая? В кармане, левом, звякнуло; ключи были на месте. Старушка-служительница, увидев Старосадова, вскочила, испуганно сказала: - А у нас начало осмотра с каретного зала! Старосадов от неподготовленности испугался, вздрогнул, даже автограф Гоголя читать расхотелось. Ключи упали на персидский ковер (все магазины теперь этими коврами завалены; как будто русские без ковров никак не могут, как будто у русских нет стульев, табуретов, диванов, кресел; как будто все они спят вповалку на полу, стены забивают коврами, потолок драпируют коврами! Да увезите вы эти ковры отсюда! И тот русский, у кого в квартире ковер татарин! В смысле старого смысла - все татары, кто не русские). Прошаркала Павлина с двумя горшками, за нею Дормидонт с бутылочкой Савватия, за ним сам Савватий, голозадый, с молотком, с криком: "Нга-нга-нга!" - и бьет молотком по паркету. Старосадов резко вырвал у него молоток и дал по шапке, то есть по затылку, дал, одним словом, подзатыльник. Савватий сморщил свою приматскую (ангельскую; в смысле - моя твоя не понимай) рожицу, испуганно взглянул на вздорного старикашку, приоткрыл рот, взглянул на папашу и мамашу и завыл. - Да как вы смеете?!
– Павлина. - Да что это такое!
– Дормидонт. - Воспитывать надо, - сказал Старосадов.
– А то от рук отобьется. - Мы ему замечаний не делаем, тем более руки не прикладываем!
– вскричала мордастая Павлина.
– Это вам не старое время! Старосадов пошел дальше, махнув на приматов рукой: жрут, размножаются, компост изготавливают - и довольны! Со стороны посмотришь, вроде бы умный вид: глаза на месте, даже мысль с грустью в глазах; но это не мысль (перелети мгновенно в их мозг), а пустая прострация. Отражение без запоминания, без смысла, без формы, без знания, без интуиции, без мотора, без рифмы... Прилагательное. И он, Старосадов, прилагательное. К чему? К косяку? Нет, это дверь к косяку прилагается. Деньги - к американцу. Депрессивная маниакальность - к русскому. А Старосадов к чему? После падения КПСС? В театр, что ли, церковный поверить? Работал у Старосадова в отделе один дюже партийный, Шибров, лютовал, прямо, на коммунистической идее, попов на колени ставил, спектакли в театре "Современник" запрещал, Лебедева отговаривал печатать "Один день Ивана Денисовича"... А теперь, шкура, в попы устроился! Свой дом при церкви, попадья как Павлина, водку пьет по вечерам, на "мерсе" в Москву ездит, бабки в патриархии выколачивать. Старосадов вышел на крыльцо, как царь Грозный на Красное. Солнце зловеще блеснуло в стеклах пенсне и тут же исчезло, потому что Старосадов перевел взгляд на садовую церковь; и одни глаза - злые, водянистые остались в стеклах. С падением КПСС захотелось есть детей. С крещением - расхотелось. Знак равенства между КПСС и церковью. Укрепление дома - решетки, стальные двери, замки. Конечная цель - сжигает себя и все свое семя в этом огромном бревенчатом доме. Обливает все углы керосином и сжигает. И сам сгорает. А не проще ли было не кончать в свое время в Евлампию? Всаживать: после падения КПСС. Прилагательный к мифу. Об этом "прилагательном" - вся жизнь С. Я. Двухлетняя Еликонида с горшком, Гоголь под стеклом, фекалии в компосте. - Ну и что?
– спросил себя громко Старосадов и уставился на тлю, ползущую от красного шара к зеленому листику по плодоножке. Три самых ярких политических антигероя в русской истории: Грозный (загубил династию Рюриковичей), Николай II (загубил Российскую империю), Горбачев (загубил СССР). Этапы большого пути. А, может быть, они - герои?! Сначала послышались тяжелые шаги, потом и сам Дормидонт появился. - Дед, ты не видел бутылочку Савватия? Старосадов принюхался. Пахло дымом. - Откуда дым? - Да это маршал Кондопогин ботву сжигает, - сказал Дормидонт. - Сжигал бы с другой стороны, а то тянет в окна! Руки бы поотрубать этим маршалам! Не знают, чем себя занять в жизни. Встанут в пять утра и давай гвозди забивать, стучать, чтобы поднять соседей. В десять - у них уже тишина, натешились, дымом отравили, стуками подняли! И до следующего утра дрыхнут! Эх, членороги! - Чего ты, дед, разорался! Где бутылочка Савватия? Шаркая шлепанцами, вбежала вечно никуда не успевающая Павлина. - Тебя как за смертью посылать! Дормидонт развалился в кресле, спросил: - Дед, а как сушить людей? - Кого? - Людей, - повторил Дормидонт. - Для сушки наиболее подходят члены политбюро, маршалы, администрация, одним словом. Перед сушкой этих людей надо протереть сухой тряпкой. Мыть их не следует, так как, промытые, они плохо сохнут. Хорошо сохнут люди подосиновые, подберезовые, маслята, козлята и моховики, не говоря уж о белых. Прекрасно они сохнут в русских печах и в духовках, куда их загружают спустя некоторое время после окончания топки, когда температура упадет до 80-70 градусов... - Понятно. Пойду за грибами, то есть за людьми. - Нацио комода эст (Это народ комиков), - сказал Старосадов Серафим Ярополкович.
– Ювенал употребил это выражение для характеристики русских эпохи упадка. - Ювенал? Он же когда жил! - Я его изредка перебрасываю с ВДВ куда следует, - сказал он.
– Ибо натура абхоррэт вакуум (Природа не терпит пустоты). Старосадов был никем... Да, он был "никем" - даже юридически. Под величайшим секретом, в абсолютной тайне для иностранцев, да и для "своих" тоже, Сталин дал ему пост особой государственной важности. В 1933 году был создан орган, не упоминаемый ни в каких документах. На самом деле он был близок гитлеровскому СС. Во главе этой сверхсекретной структуры с функциями особого назначения Сталин поставил Старосадова. - Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этот факт, - строго сказал Старосадов, - только уточню одну очень важную деталь: не Сталин меня назначал, а я Сталина. А себе я оставил закулисную роль регулирования размножения приматов. ГУЛАГ был необходим, иначе бы от перенаселенности, перегрузки природы Земля раньше времени начала сходить с жизненной орбиты, уступая место Венере, жаждущей скорее перейти на эту же самую орбиту. А что такое Венера - вы знаете? Род приматский изгноится в венерических болезнях. А жизнью будет править венеролог. Будет при помощи зондеркоманд заражать даже здоровых приматов, пока они не перелетят в соседнюю галактику и с нее не взорвут венерическое солнце! Дормидонт расхохотался. Опять появилась мордастая Павлина, вскричала: - Где бутылочка Савватия? Тебя за смертью посылать!

12

В темную комнату упал луч света, клинообразный, ножеобразный, со скрипом двери, с фигурой Евлампии Амфилохиевны, держащей в руках керосиновую лампу с бутылочным стеклом. - Электричество отключили, - сказала она. - Почему? - К Жлобенко копают траншею, меняют кабель, ремонтируют подстанцию, столбы вкапывают. Скоро Лебедь на белом коне приедет. - Нельзя это делать днем? - Днем нельзя. У Жлобенко работают ворованные строительные батальоны, просящие огня, забыв, что они бумажные. - Так бы и сказала!
– воодушевился Старосадов. - Ты ужинать будешь или чай пить? - Чай... И - ужинать. Горячего хочется, с грибами. Самое прекрасное заключалось в том, что Евлампия Амфилохиевна не отбрасывала тени. Конечно, Иммануил Кант имел это в виду, когда поселялся для философской работы в городе Калининграде Калининградской области Российской Федерации; таким образом, великий русский философ Иммануил Кант как бы предвидел падение КПСС и появившийся в связи с этим падением (при свете керосиновой лампы Евы с Лампой, разумеется) в русской культуре так называемый "постмодернизм"; по Канту - это особый род обезьянничанья, называемый манерностью. Эдаким образом хотят во что бы то ни стало и как можно дальше уйти от всякого реализма, но не обладают талантом, настолько сильным, чтобы достигаемая оригинальность могла стать фактом искусства. За Евлампией Амфилохиевной показалась тучная фигура молодого Дормидонта, от которого, странно, тоже не падали ни на пол, ни на стены тени. Теневая экономика? Тени исчезают в полдень. Тени забытых предков. Тень отца Гамлета. Тень. Шварц. Дормидонт разинул рот - просит булки бегемот, сказавши (это такая старая русская форма на "вши"): - Дед, где бутылка Савватия? Не спеша сняв чеховское пенсне, Серафим Ярополкович сказал: - Для понимания кантовского, Дормидоша, учения о "гении" и тесно связанной с этим учением классификации искусств очень важно, понимаешь ли, учесть, что, по Канту, художественное произведение всегда являет некоторое соединение вкуса с гением. Дормидонт почесал черную бороду, встал: - А нельзя Канта обрусить посредством корректировки имени и фамилии? Например, так: Эмка Кантов. - Кантов? Хорошо! Эмка? Хорошо! Как Коржавин... Но дело, конечно, не в этом. Дело в том, что вкус, как и способность суждения, есть дисциплина гения, его школа. Человек со вкусом очень долго будет обмазывать персонажей грязью, а в последней четверти приподнимет их; как говорится, взойдет взопревшее солнце и персонажи попьют парного молока из-под коровы. Ведь понимаешь ли, вкус сильно подрезает гению крылья, но благодаря вкусу гений становится способным к устойчивости в идеях, к прочному и постоянно идущему вперед развитию... Хотя созданный Сталиным под моим руководством страшный конвейер по уничтожению миллионов людей несколько повредил вкусу гения. Но в высшем смысле - регулятор бессмысленного размножения должен существовать... Резко вспыхнул свет: это туча открыла солнце. И Старосадов увидел ползущую по вишне тлю. ...И на основании подобной логики сколько тысяч человек были преданы суду! Все они расстреляны как собаки немедленно по окончании судебного заседания... И везде... И везде стоит... И везде стоит подпись... И везде стоит подпись нач. над всеми Старосадова. Деятельность Старосадова и дальше протекала в том же духе. Вышинский везде и всюду был его первым помощником, как кукла всегда является первым помощником кукловода. На виду истории - куклы; кукловоды - за кадром. Их нет. Они инкогнито, канальство, как Старосадов Серафим Иммануилович Кантов. Старосадов придвинул к себе газету, выхватил строчки: "На заводе им. Лихачева группа рабочих избила иностранца. В избиении участвовали секретарь цехового комитета ВЛКСМ, председатель цеховой группы содействия госпартконтролю... За пять месяцев 1964 года на улицах Москвы было подобрано 126 тысяч пьяных, за пять месяцев 1965 года - 130 тысяч...". Раздался резкий стук в стекло. Старосадов очнулся и увидел бьющуюся снаружи птицу. Ударившись грудью в очередной раз, птица разбила стекло и влетела в комнату. Она была ядром молнии, оперенным гласом Божьим, постановлением ЦК, указом президента. - Ну, вот и все, - синими губами пробормотал Старосадов, - смерть прилетела. А мне уже не страшно. Зря я выходил из женских врат в этот повторяющийся мир, зря. И ничего тут нет интересного. Все едят да в сортир ходят. Да зависимую "Независимую" читают... Дормидонт раскачал дом своим слоновьим шагом, спросил: - Дед, ты не видел моего Савватия? Старосадов удивился вопросу, переспросил: - Бутылочки Савватия? Старосадов задумался. Птица плавно парила под высоким барским потолком под скрипки и флейты Шнитке или Артемьева. - А разве ты не зачинал Савватия? - Нет, - грустно сказал Дормидонт. - Так как же я могу его увидеть!
– поразился Старосадов. - Я же тебя вижу! - Ты хочешь сказать, что меня тоже не зачинали? - Это нужно доказать, - сказал Дормидонт. - Кви нимиум пробат, нихиль пробат (Кто доказывает слишком много, тот ничего не доказывает), - сказал Старосадов. Евлампия Амфилохиевна подошла ближе со своей зажженной керосиновой лампой, сказала: - У Жлобенко работает система "град", поэтому отключили электричество. - А кто разрешил появляться на этот свет Жлобенко? - Никто, - растерянно сказала Евлампия Амфилохиевна.
– На этот свет дети появляются без спросу. - Странно. Я же дал указание еще товарищу Кагановичу, чтобы до совокупления пары брали разрешение на изготовление человека. Не выполняются указы. - Почему? - Потому что структуры соответствующей я не создал, не успел. А этот придурок Гитлер все испортил. Пошел в лоб и - проиграл. А если бы тайными шагами пошел, то есть с создания системы разрешения на изготовление человека... Да. М-да. И этот Джугашвили, мясолом и косторез, все испортил тоже. Попер на интеллигенцию! Право дело, несмышленыш. Нужно было пролетариев истреблять, потому что у них по десять детей, суть человеков, прямоходящих, а не у интеллигенции. У этих по одному чахленькому родится - и баста! Дормидонт подал реплику: - А почему ты так зациклился на этой идее? - Не знаю, - сказал Старосадов.
– А вот бьет в темечко и все. Сколько лет прожил и никакого смысла в жизни не обнаружил. - Может быть, другие обнаружат? - Нет. - И оставь их в покое. Сами родятся, сами умрут. Все приговорены к смерти. Так о чем говорить? Лучше Бородина послушать или Прокофьева. Или стихи: Предчувствиям не верю и примет Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда Я не бегу. На свете смерти нет... Очень глубоко вздохнув, как будто поднялся в связи с ремонтом лифта на четвертый этаж по лестнице, исписанной приматами с буквы Х. и с буквы П., которые (буквы и слова с них начинающиеся) не нравились Старосадову, просто раздражали, как раздражал и до слез огорчал весь мат, весь этот заборный собачий язык; и вот очень глубоко вздохнув, Старосадов, который, надо же! в своих мыслях, двоедушная душонка! просто-таки муссировал все эти словечки и действия, означаемые этими словечками; вздохнув, Старосадов сказал: - Я начал бояться смерти с сорока пяти лет. Я так испугался, что остальные сорок три года ищу смысла жизни и не нахожу. Сплошное приматство! И вдруг - стихи. Простенькие слова. А трогают меня до слез. - Хороший поэт Тарковский!
– с чувством выдохнул Серафим Ярополкович и с грустной усмешкой добавил: -А я вынужден был давить таких в рамках работы идеологического отдела ЦК... Нормально! Поэт без давления - не поэт! Дормидонт почесал пузо, сказал: - Дед, это у тебя уже не проза, а какое-то занимательное литературоведение. Старосадов промолчал, про себя подумав: "Какая разница - жил я или не жил? Проза это или литературобредение? Бредение? Очень хороший термин!" И уставился на блюдце, белое блюдце с золотым ободком, и уставился на вишню, лежащую на белом блюдце, и душа умиленно просветлела от поэтического сопереживания не самой жизни, а поэтическому отражению ее. Сидишь так пнем, смотришь в одну точку, а в душе это оправдание жизни рождается. И Дормидонт уже не кажется отвратительным жиртрестом; он представляется добродушным молодым толстяком, милым собеседником. Любопытно, что Дормидонт почти никогда не раздражается. Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо Бояться смерти ни в семнадцать лет, Ни в семьдесят... Ну сколько можно смотреть на блюдце с золотым ободком, на котором лежит вишня с зеленой плодоножкой и листиком на ней?!

13

В доме все сбились с ног. Горничная Зина вскипятила воду. Швейцар Семен никого не пускал в дом. Петра Владимировича не было, два дня назад он срочно был вызван в Петербург по делам департамента просвещения. За окнами был зимний день. Топились печи и дымы на голубом небе смотрелись красиво. Поскрипывая, проезжали сани извозчиков. Ирина Всеволодовна рожала при двух акушерках и личном враче, Карле Сигизмундовиче. Был мороз градусов в тридцать. В гостиной ожидали результатов три сестры Ирины Всеволодовны, брат Петра Владимировича - Сергей Владимирович. Василий, мужик средних лет, в пиджаке и в ситцевых брюках принес для гостей самовар и заварил чай. Брюки Василия были заправлены в высокие сапоги. - Давеча заходила в Малый театр, - сказала одна из сестер, - взяла два билета на Островского. С мужем сходим. Сергей Владимирович с очень серьезным лицом, нахмурясь, сел за стол и потянул к себе чашку с чаем. - Островский вечно о деньгах пишет, - сказал он.
– Все его пьесы - о деньгах. Как будто нет других тем. По щеке у одной из сестер потекла крупная слеза и капнула на скатерть. - Нина, вы плачете?
– спросил Сергей Владимирович. - Это от волнения за Иру. - Все обойдется, - сказала другая сестра, Зоя. Попили чаю, и Ирина Всеволодовна благополучно родила мальчика, Коленьку. Подали шампанского. Через год Коленька пошел. Опять была зима. А он пошел, в кабинете отца - от кожаного дивана к письменному столу. Летом на открытой веранде с видом на широкий луг и реку мать, Ирина Всеволодовна, прикусывает нижнюю губу, о чем-то мечтает. Петр Владимирович, высокий, стройный молодой человек, засмеялся без причины и взял ее за руку. Коленька собирал луговые цветы с няней. Василий в русской рубахе, шелковой и красной, принес самовар. Все сели пить чай. Через год на той же веранде, за чаем, слушали, как Коленька декламировал, чуть картавя, из Пушкина: Онегин, я скрывать не стану, Безумно я люблю Татьяну... После отец Коленьки, Петр Владимирович, вынес книгу Чехова и стал читать из нее. Все сидели тихо, слушали: "Да и к чему мешать людям умирать, если смерть есть нормальный и законный конец каждого? Что из того, если какой-нибудь торгаш или чиновник проживет лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины в том, что лекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается вопрос: зачем их облегчать? Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к совершенству, и, во-вторых, если человечество в самом деле научится облегчать свои страдания пилюлями и каплями, то оно совершенно забросит религию и философию, в которых до сих пор находило не только защиту от всяких бед, но даже счастие. Пушкин перед смертью испытывал страшные мучения, бедняжка Гейне несколько лет лежал в параличе; почему же не поболеть какому-нибудь Андрею Ефимычу или Матрене Саввишне, жизнь которых бессодержательна и была бы совершенно пуста и похожа на жизнь амебы, если бы не страдания?" Все вздыхали. Наливали десятую чашку чая. Кушали пирожные и бутерброды с семгой. Лето. Солнце стоит высоко. В поле - тропинка. Над цветами жужжат пчелы. Мать ведет через поле Коленьку. Куда они идут? Зачем? Стерто из памяти. Науке не известно. Стриженый затылок Коли. Длинная ситцевая с цветами юбка матери. Телеграфный столб. Гудят провода. Музыка русского лета. Русская панорама: река, поле, лес. Эхо. - Коленька! - ...ень...ень...ка-а-а-а... А тогда в гостиной, как только Карл Сигизмундович сообщил, что появился мальчик, Зоя громко воскликнула: - Коленька родился! Она знала, что Ирина уже решила: если мальчик - Коля; если девочка - Маша. Савватий спросил Еликониду: - Тебе кого больше хочется: мальчика или девочку? Жидкий лунный свет шел сквозь решетки, и на полу лежала решетчатая тень. Птица билась под потолком и этой птицей был Старосадов Николай Петрович. Он умер за столом, перед блюдцем с вишней. Дормидонт захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Небо и деревья молчали. В доме, во дворе и в саду была тишина, похожая на то, как будто в доме был покойник. А его не было. Вот в чем дело. Николай Петрович Старосадов вылетел птицей в окно, и решетки его не остановили. Он летел над русским полем, над русским лесом, над русской рекой. Он - примат и ангел, гений и злодейство, житель Земли и Венеры, Марса и Юпитера, Светоний и Цицерон... - Квис легэт хэк (Кто это станет читать?)?
– спросил Дормидонт. С неба донеслось: - Тот, кто родился в миг моего отлета! ...после падения КПСС... Из громкоговорителей неслась музыка Эшпая или Мусоргского. В торжественном молчании застыли бывшие сотрудники аппарата ЦК, КГБ, Патриархии и Небесной канцелярии. Залпы артиллерийского салюта сотрясли атмосферу Венеры, которая сразу же после вылета птицы перешла на жизненную орбиту Земли. Всепожирающее время. О воскрешении. Оно проходит так. Отлет, секунда (равная вечности), жизнь на Венере. У Старосадова стало легче на душе. Он еще раз осмотрел свою обувь: на левой ноге был черный ботинок с белым шнурком; на правой - белая кроссовка с черным. Пошел по анфиладе комнат. Вот тут сидел старик Аксаков и писал про ужение рыбы. Тут Гоголь читал об оживающих душах. Тут Гоголя совращали с художественного пути на мракобесный. И что вы думаете? Совратили! Дюже идейным стал. Как зависимый Виталий Третьяков от независимого Бориса Березовского. Внутренний монолог. Опять скрипнула эта чертова дверь, и вломившийся (а как еще можно назвать слоновью поступь) Дормидонт вскричал: - Дед, Павлина родила Савватия! Я только что звонил в роддом! Словно очнувшись, Старосадов спросил: - А зачем же ты искал бутылочку? - Я не искал никакой бутылочки. Я только что приехал с работы. - Любопытно, - сказал Серафим Ярополкович. Из коридора послышался голос жены: - Витя, ты сыт или будешь обедать? - Кто это "Витя"?
– изумился новизне имени Старосадов. Дормидонт ударил себя в грудь: - Да это я, дед! - А-а... - Не узнал? - Нет. А ты кто? - Виктор. Твой внук. - Интересно. Очень интересно, - сказал Старосадов.
– Впрочем, много вас тут развелось. И он уставился на вишню. Вошел Дормидонт, спросил: - Дед, ты не видел бутылочку Савватия? Старосадов попытался зафиксировать происходящее, но оно не фиксировалось. Время не останавливалось. - Ты же сказал, что тебя зовут Виктором! - Нет. Это ты перепутал, дед. Меня всю жизнь с твоей легкой руки называют Дормидонтом. Зачем ты настоял, чтобы мой отец назывался Варсонофием, а я Дормидонтом?! - Ладно, в это я еще поверю. А ты что, правда, уже родил Савватия и он пьет кефир из бутылочки? В глазах деда была какая-то дьявольщина. Виктор оглянулся. На пороге стояла Ольга Васильевна, бабка. - Вы готовы к обеду?
– спросила она. - Всегда готовы!
– с подъемом сказал Старосадов.
– Только вот одно стихотворение мне Дормидонт прочитает, и мы придем. Хорошо? Ольга Васильевна, уходя: - Хорошо. Дормидонт открыл книжку, кашлянул и приступил к чтению (с чувством, с толком, с расстановкой):

Предчувствиям не верю и примет Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда Я не бегу. На свете смерти нет. Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо Бояться смерти ни в семнадцать лет, Ни в семьдесят. Есть только явь и свет, Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. Мы все уже на берегу морском, И я из тех, кто выбирает сети, Когда идет бессмертье косяком. Живите в доме - и не рухнет дом. Я вызову любое из столетий, Войду в него и дом построю в нем. Вот почему со мною ваши дети И жены ваши за одним столом, А стол один и прадеду и внуку: Грядущее свершается сейчас, И если я приподымаю руку, Все пять лучей останутся у вас. Я каждый день минувшего, как крепью, Ключицами своими подпирал, Измерил время землемерной цепью И сквозь него прошел, как сквозь Урал. Я век себе по росту подбирал. Мы шли на юг, держали пыль над степью; Бурьян чадил; кузнечик баловал, Подковы трогал усом, и пророчил, И гибелью грозил мне, как монах. Судьбу свою к седлу я приторочил; Я и сейчас, в грядущих временах, Как мальчик, привстаю на стременах. Мне моего бессмертия довольно, Чтоб кровь моя из века в век текла. За верный угол ровного тепла Я жизнью заплатил бы своевольно, Когда б ее летучая игла Меня, как нить, по свету не вела.

...после падения КПСС...