Чтение онлайн

Оранжевыми пятнами лежат на воде кленовые листья. Над кустами, меж деревьями теплым парком курился туман. Как только диск солнца поднялся над горизонтом, туман растворился и исчез, оставив на траве и листьях капли росы. Прыгая с травинки на травинку, солнечные лучи, словно изумруд, переливались в ее каплях. Пахло перезрелыми плодами, пряной листвой и особенной осенней свежестью. Вдыхая свежий утренний воздух, испытываешь особое удовольствие от осенней прохлады и свежести.

Было спокойно, молчаливо, как в покинутом доме. На аллеях пусто — экскурсионный сезон окончен. Никто и ничто не мешает подумать, помечтать… Останавливаюсь перед огромным, в несколько обхватов деревом. Его мощный седой морщинистый ствол причудливо перекручен, весь иссечен трещинами, отметинами старости. Дуплистое, корявое, потерявшее нижние ветки, дерево все еще могучее и живое. Этой ветле более двухсот лет. Разбитая грозой и потому склонившая верхушку в воду, ветла помнит Пушкина, не раз проходившего мимо нее, а может быть, и стоявшего возле, любуясь отражением дерева в зеркальной глади пруда. Дорожка ведет в глубь парка, к беседке на берегу второго пруда. Ее прозвали «беседкой сказок», связывая с ней предание о том, что здесь Пушкин писал свои сказки. Неподалеку сохранился могучий кряжистый дуб, будто из сказки.

Мне кажется, у человека в природе должно быть любимое место: кусочек луга, родничок в лесу или березка на берегу реки. А может, морская отмель или склон оврага. Если у человека неприятность или просто плохое настроение, он придет на «свое место», и оно уменьшит его печаль. Было в болдинском парке такое место у А. С. Пушкина — дерновая скамья, любовно восстановленная в глубине фруктового сада. По преданию, поэт любил сидеть на ней, смотрел вниз на сбегающие по оврагам избы, на пейзаж, запечатленный в стихах, вошедших в «Странствие Онегина»:

Люблю печальный косогор, Перед избушкой две рябины…

Вид от дерновой скамьи на Болдино красив: сквозь сетку полуобнаженных берез видны дома на овражном склоне, за ними в сиреневой дымке уходят вдаль черные пашни, желто-бурые поля, нежно-зеленые озими.

Один цвет преобладает сейчас в парке — желтый, а сколько в нем почти неуловимых оттенков! Стал считать: нежно-сиреневый, бледно-зеленый, каштановый, янтарный. И червонного цвета есть листва, и багряного, и ультрамаринового… Считал, считал, не хватило цветов! Собственно, налицо все краски земли и неба, даже такие их смеси, которые не рискнет применить ни один художник. Кажется, деревья хотят нарядиться еще раз, прежде чем покроются снегом и погрузятся в глубокий зимний сон. Каждое дерево старается блеснуть своей красотой, кричит, требует внимания. Как пламенеют дубы! Можно подумать, что их листва скопила в себе солнечный жар. А плакучие ивы! Их мелкие, узкие листья, пожелтевшие, истонченные, повисли, словно слезы, на гибких ветвях и все еще Держатся, все не могут с ними расстаться. Только ели темные и сумрачно настроены. Но как светятся, блистают золотой парчой возле них березы! Робко выглядывая из-за старой ели, застыла стройная осинка. Ее багряные листочки дрожат, словно деревце озябло холодной ночью и никак не может согреться. Чуть дальше липа мелколистная стоит в коричневом уборе: вместо листьев на ней масса плодиков. Горят, словно опаленные огнем, почти бордовые кроны вязов, полыхают оранжевым цветом резные, с темными пятнами листья кленов.

Иду по пестротканой дорожке. Она то желтеет лимонными листьями берез, то окрашивается в оранжевые и багровые тона, когда ступаешь под кленами, то розовеет осыпью бересклета… Мягко ступаешь, идешь, как по ковровой настилке. Слышно, как живая листва скользит по веткам, будто хочет зацепиться.

Самое интересное в осени — листья. Все лето красовались они, играли в солнечные пятнашки, с пересмешьем шептались друг с другом, кормились соком деревьев. А сейчас корни деревьев не пьют воду почвы, листьям нечего испарять, они не нужны деревьям, сохнут и ложатся толстым слоем, чтобы отдать бескорыстно долг, вернуть труженице-земле тот азот, фосфор и калий, что истратили они на свою короткую жизнь. Укроют корни породивших их деревьев, обогатят почву удобрениями, предохранят от промерзания. Вот он лист, смотрю на него: пожелтел, засох, сморщился, черешок его утончился. Он еще висит на дереве, едва держась за него кончиком черешка, но уже мертв и чужд живому дереву, и чуть тронет его ветер, как лист без звука, без боли отваливается от ветки, порхая в воздухе бабочкой, неслышно опускается. Из глубины памяти всплывают пушкинские строки:

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей…

Вот осторожно отделился от ветки лист с красноватым оттенком, вздрогнул, на одно мгновение остановился в воздухе и косо начал падать к моим ногам, чуть-чуть покачиваясь. Кружил, кружил, прежде чем приземлиться. Не долетел до земли, упал на ладони. Держу в руке кленовый лист. Разлапистый, с пятью радиальными лучами, он своим очертанием напоминает сердце. Изящный обрез краев, оранжевые елочки прожилок, бордовые, фиолетовые, красно-коричневые тона на зеленом поле. Лист пламенно зардел от какого-то внутреннего накала, словно впитал летний зной солнца, и вот теперь накал выступает радугой на листе. Не найти двух похожих листьев. Вроде и одинаково раскрашены, но у одного чуть больше желтизны, У другого — багрянца. По праву кленовые листья из осенних считаются самыми красивыми. Нет такого экзотического цветка, который восхищал бы меня сильнее, чем осенний кленовый лист — кровь с золотом!..

Капризна погода в октябре. То холодно и дождь идет. То теплом повеет, в воздухе начнет кружиться паутина, и кажется, снова вернулось «бабье лето». Такой день был, когда мы уезжали из Болдина. Солнце растворило тучку на востоке и поднялось над землей яркое и веселое.

Расставание с любимыми местами печалит душу. Знакомое всем состояние! Почему полюбившиеся места, когда их надо оставлять, бывают особенно привлекательны? Почему они сияют прощальной красотой? Вот и теперь в Болдине все было необыкновенным. И солнце, похожее на огромный круг из золотой фольги, и небо с редкими облачками, напоминающими гребешки пены на волнах, и воздух прозрачный и звонкий, и летящие, словно перламутр, паутинки.

Самолет АН-2, совершающий рейсы на линии Болдино — Горький, вместил двенадцать пассажиров и взял курс к берегам Волги. Поднимаемся все выше и выше. Эта так хорошо! Чем выше, тем лучше настроение, потому что горизонт становится шире, светлее, красивее.

Смотрю в иллюминатор. Скромность болдинского пейзажа, лишенного романтических контрастов, живописных эффектов, смены разнообразных картин, предстала перед взором в облике голубеющих далей, широкой, просторной равнины с малахитовым ворсом озими и массивами черной зяби, плавных возвышенностей с пологими склонами, тихих перелесков, затерявшихся в лугах речушек и прудов. Цвет полей оттенял контуры селений и рощ. Сколько здесь светлых просторов! Хотелось низко поклониться полям, холмам, лесам, которые вдохновляли Пушкина, которые помнят его, хранят высокий дух его поэзии.

Если бы меня спросили, в чем сильнее всего запечатлен здесь великий поэт, то я назвал бы не село, где он жил, и не памятники, поставленные здесь, а раздолье под высоким небом, рощи березовые в осеннем уборе. Лучший памятник Пушкину в Болдине называется одним словом — природа.

Вот и закончилось, читатель, наше путешествие по приокскому краю. Мы совершили путь от истока Оки до ее устья, до пушкинского Болдино. Когда кончаешь путешествие, тянет к раздумью, хочется оценить пройденный путь, поразмыслить о том, что видел. Как понял увиденное, чему научили люди, с которыми встречался?

Я видел не один край. Лучшие дни своей жизни провел в близких и дальних дорогах, открывая для себя Кавказ и Крым, Эстонию и Латвию, Литву и Белоруссию, Карпаты и Дунай, Даугаву и Волгу, Днепр и Неман. Видел примечательности альпийской Австрии, горного Ирана, озерной Финляндии, придунайской Румынии, всхолмленной Швеции… Самые интересные мои воспоминания — путешествия.

Но ничто не заменит мне приокского пейзажа с его березовыми рощами на берегах Оки, с сосновыми борами Мещеры, дубравами тульских засек. Здесь, в родном краю, все так мило, так дорого.

Есть в облике приокского края что-то непреходящее, нестареющее, что влечет не раз уже виденное увидеть еще и еще раз.

Прощаясь с приокским краем, мне хотелось сказать: «Спасибо тебе, край родной, за то, что твои луга, поля, леса, города и заповедные места научили меня лучше понимать и ценить прекрасное, еще больше любить Родину. Когда время позволит побыть наедине с природой, когда мне захочется приподняться над самим собой, над своим возрастом, я снова поеду по Оке, побываю на родине Тургенева, Толстого, Есенина, побываю в местах, где жили Чехов, Поленов, где родился и жил Горький».

Многое я увидел на окской земле, о чем-то рассказал в своих книгах. И все-таки — это только небольшая часть того, что можно увидеть, о чем можно рассказать. Но если автор смог пробудить интерес читателя к приокскому краю, то он будет считать свою задачу выполненной.