Чтение онлайн

И все равно мне никогда не удавалось выполнить рабочую норму. И не только потому, что быки были ленивые и голодные, но и потому, что и сам я страдал от недоедания восемнадцать месяцев и в результате не всегда мог сконцентрироваться на том, что делаю. Часто я забывал отогнать повозку с поля в лагерь. Несмотря на старание, не мог сосредоточиться на работе.

Одним из основных моих занятий было возить дрова. Но я не знал местности, не знал дороги и места, где удобнее всего собирать хворост. Иногда, везя уже нагруженную телегу, бык срывался с дороги в поле, засаженное капустой, и переворачивал ее. Мне приходилось складывать все обратно. Много проблем случалось по моей неопытности и незнанию.

Чтобы выполнить норму, мы должны были выезжать трижды в день.

Один раз мне улыбнулась удача. Я увидел, как через мост переехал трактор, после чего мост развалился. Оглянувшись по сторонам и увидев, что никто не смотрит, я быстро наполнил телегу деревяшками. В тот день для меня не составило труда выполнить и даже перевыполнить план. На следующий день двое рабочих отправились восстанавливать мост, но им пришлось вернуться обратно, так как чинить было нечего.

На первый взгляд система рабочих норм выглядела очень практично. Тот, кто работает за двоих, получает двойную оплату. Но, с другой стороны, больные и слабые получали столько, сколько сделали.

Жизнь в лагере была подчинена временам года. Сейчас лето подошло к концу, и появились новые проблемы. 30 августа 1946 года начался сбор урожая совхозного картофеля. Ждать больше не имело смысла, так как уже ударили первые заморозки.

Так как теперь наблюдение за нами ослабили, русские снесли ограду вокруг лагеря. Теперь мы могли свободно передвигаться по территории, выходя за ее пределы. И хотя на каждом поле стоял охранник, мы беспрепятственно могли собирать столько овощей, сколько могли унести. Мы собирали картошку, репу и капусту, которые варили в больших количествах и ели с огромным удовольствием. Наконец-то мы могли набить свои животы. И хотя овощи не имели тех калорий, что мясо, главным для нас было то, что могли наесться до отвала и наконец заглушить непрекращающееся чувство голода.

Картошку мы собирали самым примитивным способом. Нам давали вилы, которыми мы выкапывали клубни, которые затем бросали в ящики. Оплата велась исходя из количества ящиков, которые мы представляли для счета. Водители грузили их в кузова машин и свозили в овощехранилище. Грузовики охранялись, чтобы никто из рабочих не мог по дороге продать картошку местным жителям. В хранилище груз принимал бригадир, и ящики снова пересчитывались.

Проросший картофель отправляли на силос, чтобы зимой кормить коров. Но корм для скота обычно начинали собирать, когда заморозки становились стабильными, поэтому все овощи были мороженые и испорченные.

После сортировки картофель отправляли в железнодорожное депо, которое находилось в километре от фермы. В депо располагалось хранилище и комната для охраны. Картошку расставляли в хранилище и выносили время от времени. Там всегда находился человек, который выдавал ящики. Он следил за тем, чтобы его помощники взвешивали овощи точно, до последнего грамма.

Каждая перевозка груза в России, особенно если это был продовольственный груз, сопровождалась охраной непосредственно до места, куда он предназначался. Человек был обязан следить за тем, чтобы весь груз доставили в целости и сохранности. Такие меры предосторожности были вызваны тем, что очень часто ящики приходили пустыми к месту назначения.

В начале сентября мы узнали, что пустые бараки заселены пленными женщинами из России и Польши. Скоро был снова возведен забор, который сломали весной.

С приездом новой партии заключенных лагерная дисциплина стала строже. Привезенные женщины имели сроки от десяти до пятнадцати лет принудительных работ. Одной женщине дали пять лет лагеря за то, что она украла два пакета крупы. Многие получили срок за работу медсестрами в немецком лагере или радистками.

С тех пор как румыны уехали из лагеря в течение лета, немцы заняли большинство лучших рабочих мест. Если русские каждое утро строились у ворот для переклички, мы, немцы, могли ходить и выходить, когда сами решим.

Постепенно жизнь в лагере стала намного легче, чем в начале нашего плена, но все сильнее мы тосковали по дому, испытывая почти физическую боль, вспоминая о родине. На сердце становилось тяжелее с каждым днем.

Дома на деревьях росли яблоки, а вокруг бегали босоногие дети; в это время года там еще было совсем тепло. Здесь же уже вовсю мели метели, замерзшие окна и двери открывались с грохотом, а во дворе по колено лежал снег. И ни у кого из нас не было достаточно теплой одежды, чтобы согреться полностью.

Дома наши матери или жены взрослых заключенных штопали носки и зашивали порванную одежду. Здесь мы весь день были заняты работой на ферме; вечером готовили еду, а потом уже не было сил заниматься какими-то делами, потому что просто хотелось спать. Иногда мы занимались какими-то мелкими необходимыми делами, которые не успевали сделать из-за хронической усталости и которые накапливались со временем. Часто, держа в руках заработанный рубль, мы спрашивали себя: «Купить хлеба, чтобы утолить чувство голода, или что-нибудь из одежды, чтобы не замерзнуть зимой?» Это был непростой выбор.

Дома, даже в конце войны, мы садились за стол, полностью уставленный едой, а здесь мы испытывали страшные лишения. Чувство постоянного голода невозможно описать словами. Чтобы приблизительно объяснить, можно сказать так: это было то, что постепенно ломало характер. Никого из нас нельзя было заставить подняться лишний раз, если в этом не было необходимости. О спорте даже мысли не возникало. Хотя в лагере больше всего находилось немцев, до самого конца лагерной жизни у нас так и не появилось спортивной площадки. Почти все одевались неряшливо, а брились в лучшем случае раз в неделю. Вместо шуток и веселья преобладал сарказм и черный юмор. Все понятия о гордости постепенно стирались, и все подчинялось изматывающему чувству голода. Голод становится господином, который берет под свою власть человека, который хочет есть.

Часто я наблюдал за рабочими, идущими на кухню, когда сам не имел денег, чтобы отоварить свои продуктовые карточки. Я видел, как они готовят еду, а потом набрасываются на нее, как голодные волки. В такие моменты я залезал с головой под одеяло, чтобы не видеть этого. А вечером, глядя в ясное звездное небо, я с ностальгией думал о том, что эти же самые звезды светят над моим домом.

На глаза наворачивались слезы; я был так молод – всего семнадцать лет. Я не мог изменить ситуацию, но просто очень хотел знать, почему именно со мной произошло все это.

Я думал о Боге, который мог помочь мне, но сил терпеть почти не оставалось.

Как-то днем мне удалось пораньше освободиться. Я отвязал быков и отвел их в амбар. Дав им немного сена, я отправился на обед. По дороге в лагерь мне встретился Гюнтер, один из наших погонщиков. Его быки медленно пробирались по глубоким сугробам. Гюнтер, парень семнадцати лет, стоял на санях в меховой шапке, а изо рта валил пар. Он выглядел сильно расстроенным.