Чтение онлайн

Ломоносов, таким образом, ничего уже не возражал против навязанного ему «ока Москвы» и заваливал Романова массой конторской работы технического характера.

Сводя все вместе, можно сказать, что проф. Ю. В. Ломоносов является противоречивой натурой, сильною личностью с авантюристским складом характера, в рядах видных советских деятелей резко выделяющегося, совершенно своеобразною фигурою.

Впрочем, советская карьера Ломоносова, как и следовало ожидать, внезапно пришла к концу. Ломоносову пришлось переносить самые тяжелые обвинения со стороны своих противников и врагов, в особенности обвинения в технических ошибках, которые он якобы совершил при заказах на паровозы. Он будто бы заказал паровозы слишком тяжелого типа для русских дорог. Некоторые его противники доходили даже до безусловно ложного утверждения, что он сделал это заведомо и с намерением и вызвал таким образом сознательно слишком тяжелую нагрузку и слишком быстрое изнашивание рельс и подвижного состава. Ломоносова постепенно свели на нет и руководство железно-дорожной миссией перешло к коммунистам. Ломоносову же предоставлялись на рассмотрение только научно-технические вопросы. Но и эта его деятельность пришла к концу. Летом 1927 г. Ломоносов был смещен окончательно, и ему было приказано очистить в 24 часа занимаемую им в Берлине служебную квартиру.

Советская Россия потеряла в его лице одного из самых выдающихся специалистов по железнодорожному строительству. Ломоносов теперь работает в качестве специалиста по тепловозам на крупном паровозостроительном заводе в Северной Америке.

Я познакомился с комиссаром торговли, инженером Леонидом Борисовичем Красиным, в начале декабря 1918 г. в Москве; я и один из моих друзей, выдающийся инженер, явились к нему на квартиру, занимаемую им в гостинице «Метрополь». Вопрос шел о постройке нефтепровода из Грозного в Новороссийск.

Красин, которому я вручил рекомендательное письмо, принял меня очень любезно. Обе комнаты, которые он занимал, были неубраны и неуютны. На столах лежали в беспорядке книги, чертежи, папки. На подоконниках стояли стаканы с холодным чаем и тарелки с остатками еды.

На Красине был надет темный кожаный костюм, кожаные штаны и гамаши. Без всяких предисловий, обычных в деловых сношениях в России, Красин сейчас же приступил к сути дела, обсудил в короткой и деловой форме технические и коммерческие вопросы, стоявшие в связи с проектом, обрисовал в общих чертах главную задачу проэкта и поручил моему другу составление в кратчайший срок ясного, по возможности краткого доклада.

Красин произвел на меня и моего друга самое лучшее впечатление. В особенности потому, что он выделялся на тогдашнем московском фоне своей краткою и ясною деловитостью. В то время было известно, что если вы являетесь к какому-нибудь видному советскому сановнику, то вас непременно встретит целый поток фраз и соображений общеполитического характера, которые с непосредственной темой, с деловой целью вашего посещения ничего не имеют общего. Это объясняется вполне естественно тем, что комиссары первых лет русской революции принадлежали большой частью к прежним, нелегально существовавшим в России или находившимся заграницей революционным русским организациям; это были чаще всего профессиональные политики, литераторы или журналисты, которые в единичных случаях имели блестящую теоретическую подготовку, но совершенно не были знакомы с практической хозяйственной деятельностью и никогда не имели случая до революции разрешать административные или организационные задачи на практике. Поэтому в первое время они часто становились жертвами всевозможных составителей проектов в России и заграницей, которые думали найти в советской России плодотворную почву для своих планов.

Поэтому-то так приятно поражала краткая и ясная деловитость Красина. Когда он узнал, кто я такой и что я свободно говорю по немецки, он сказал мне:

«Это прямо несчастье, что Вы не были в Берлине, когда я там несколько месяцев тому назад вел переговоры с германскими промышленными группами. Такие люди нам нужны, а не политические трубачи».

Красин был способный организатор и превосходный работник, человек, который понимал с первого взгляда, что ему хотели сказать, человек, который хотел быть окруженным только способными, умными, работящими и ясно мыслящими людьми; политические же мечтатели ему были органически противны. В разговоре со мной он совершенно откровенно и весьма отрицательно отзывался о том человеческом материале, с которым ему приходится работать. Это был человек с большим темпераментом, своевольный, властный, который не любил долго разъяснять даваемых им предписаний и лишь с трудом выносил мнения, противоположные его собственному.

О моем столкновении с Красиным в Лондоне по поводу заказов на паровозы для советской России я уже писал [13] . В результате отношения между мной и Красиным значительно охладились. Когда я с ним опять встретился в мае 1923 г. в Москве, где он занимал тогда пост комиссара торговли, он принял меня тем не менее спокойно и любезно. Я явился к нему по предложению комиссара финансов Сокольникова, чтобы до заключения первой сделки по продаже платины узнать мнение Красина. Красин очень внимательно выслушал мои доводы и согласился с моим заключением.

Я встречался с ним позднее еще несколько раз, когда он был послом в Париже.

Первый раз я посетил его в декабре 1924 г. в посольском дворце на Rue de Grenelle и беседовал с ним о задачах валютного управления заграницей и о возможности заключения крупных сделок по продаже платины во Франции. Он уже тогда не производил впечатления совершенно здорового человека.

Когда я увидел его во второй раз, 8 марта 1925 г., в Лионе на банкете, который выставочный Комитет устроил в честь Эррио, тогдашнего министра и городского головы Лиона, и Красина, я нашел его очень постаревшим. Мы сидели в советском павильоне более получаса совсем одни в маленькой приемной комнате. У Красина появилась около рта скорбная, усталая, страдальческая складка.

Его прежняя резкая стремительность обращения пропала совершенно. Почти без всякого интереса он спросил меня:

«Зачем Вы собственно приехали в Лион?»

Л. «Я здесь по поручению валютного управления. Комиссар финансов Сокольников дал мне по телеграфу поручение выставить здесь в Лионе на ярмарке образцы платины в слитках и изделиях и попытаться продать здесь платину. Я выставил платину и изделия московского платинового завода в запертой стеклянной витрине, которую Вы потом увидите, и приставил к ней для охраны дюжего молодца, одного из моих сотрудников в Лондоне, человека, которого я уже много лет знаю и которому я абсолютно доверяю».

К. «Я очень хорошо понимаю, что Вы выставляете платину. Эррио, наверное, заинтересуется этой витриной. Но одного я не понимаю. Вы что это всерьез собираетесь торговать на ярмарке платиной? Что Вы с ума сошли? Платину же не продают на ярмарке!»

Л. «Я с ума не сошел. Я очень хорошо знаю, что платину не продают на ярмарке, но у меня есть совершенно определенный письменный приказ. Само собой разумеется, что я не смогу продать ни одной унции, но я должен выполнить поручение, я должен по крайней мере стараться его выполнить, в противном случае в Москве будут утверждать, что я саботирую. Меня в высшей степени радует, что Вы также разделяете мое мнение. Я совершенно откровенно написал в Москву, что продавать таким образом платины нельзя, но там в Москве лучше знают. Впрочем, я думаю, что Сокольников слишком умен, чтобы искренно верить, что я в состоянии заключить более или менее крупную сделку с платиной на ярмарке. Это по всей вероятности лишь холостой выстрел, который должен, наконец, заставить всех крупных американских, английских и французских торговцев платиной понять раз навсегда, что мы можем обойтись и без них. Очевидно, еще один раз хотят „удивить Европу“».

К. «И этот холостой выстрел Москва хочет выпустить как раз на ярмарке в Лионе?»

Л. «Разумеется, этот выстрел никого не испугает. В лучшем случае люди будут смеяться, что у нас применяются такие методы и что их считают за таких дураков. Но что я могу против этого сделать? Если я не хочу, чтобы меня считали саботажником, я должен хотя бы насильно, а продать кому-нибудь несколько унций. В Москве в комиссариате финансов сейчас сидит действительно толковый человек, заместитель комиссара финансов Фрумкин. Это — как мне говорят — не мечтатель, а человек дела, с коммерческими способностями. И тем не менее там все еще считают наших европейских покупателей за идиотов и стараются подступиться к ним с подобными смехотворными торгашескими приемами».

К. «В этом-то наше несчастье, что мы весь свет считаем за идиотов и только самих себя за умников. Что Вы хотите, ведь еще Ленин сказал, что мы должны научиться торговать. А мы до сих пор не научились, и пройдет немало времени пока научимся».

Тут Красин с усталой улыбкой замолчал.

Вечером на банкете я опять увидел прежнего Красина. Он сидел сияющий посреди стола, рядом с Эррио, и любезно беседовал с почетными гостями и представителями учреждений города Лиона. Это был большой банкет с участием многих гостей. Я сидел за столом в некотором расстоянии от Красина, вместе с секретарем посольства в Париже, и беседовал с одним из высших судей Лиона, человеком с тонким лицом и большими лучистыми глазами. После этого я Красина не видел.