Чтение онлайн

В конце концов, уже устав от надоедливо повторяющихся в мозгу слов, он решил: «Должен смочь! Я ведь не трус!» Но тут же червячок сомнения как будто шепнул: «Кажется, не трус?!»

Наступление началось на рассвете 18 января с нашей массированной артиллерийской подготовки. Иван, прижавшись к стенке окопа, наблюдал за фонтанами подбрасываемой взрывами земли на немецкой стороне. Ему казалось, что вздрагивание земли передаётся в каждую клетку организма, заставляя его тело вибрировать и трепетать. Вдруг в голове возникла злорадная мысль: «Вот вам, гады, получайте, фрицы паршивые!» Он думал, что теперь-то они легко возьмут это смешное Длинненькое, после такого мощного артналёта.

Расчётам бронебойщиков было приказано во время атаки оставаться на своих местах, выявлять огневые точки противника и своим огнём подавлять их.

Артиллерийская подготовка закончилась. Едва замолкли пушки, последовала команда ротного Макаренко:

– Рота, в атаку, цепью, вперед! За Родину! Ура-а-а!

По мере того, как бойцы, покидая окопы и разворачиваясь в цепь, начинали полубежать-полуидти, «Ура!» превращалось в отчаянное и надрывное «А-а-а-!», которое прекратилось, когда с немецких позиций последовал шквальный огонь.

Этот немецкий огонь вызвал у Полуэктива такое удивление и внутреннюю оторопь, что когда Кривошеин выстрелил, он только после свирепого окрика сержанта «Ванька, мать твою, патрон!» пришёл в себя и начал действовать, как тому учили, хотя он, как ни пытался, не понимал, куда стреляет его командир, цели он не видел.

Тем временем, не пройдя и половины расстояния до позиций противника, рота залегла. Немцы не давали даже поднять головы, без передышки поливая огнём из пулемётов и пехотных миномётов.

Кривошеин пытался вычислить огневые точки и стрелял, с остервенением матерясь и ругаясь на себя и заодно на Ивана за промахи, за то, что немецкие пулемёты всё били и били, не жалея боеприпасов, поднимая полоски брызг снега и земли в рядах наших бойцов.

Младшему сержанту было понятно, что надо менять позицию, зайти с фланга и лупануть по этому проклятущему пулемёту, точнее, по пулемётным позициям, но без команды это он сделать не мог… приходилось ждать. И когда к ним в окоп спрыгнул посыльный от командира взвода, Кривошеин с облегчением подумал: «Наконец-то!» Задание было получено именно такое, как и предполагал и о чём думал наводчик. Он даже мысленно возликовал своей прозорливости, сказав самому себе: «Соображаешь, Тихон Матвеевич!»

Иван, услышав эти тихо произнесенные слова, недоумённо спросил:

– Кто это – Тихон Матвеевич?

– Дед Пихто. Дурень ты, малой. Своего командира надо знать наизусть и понимать наскрозь, понимать даже, когда он хочет пёрнуть, а когда по шее дать, – как всегда язвительно ответил Кривошеин. Но это слово «малой» в его устах смягчало всю остальную колкость и грубость, брошенные своему второму номеру. Кривошеин ясно понимал, что сейчас и ему, уже понюхавшему все прелести войны, и вот этому, по сути, мальчишке предстоит выполнить трудную, может быть, смертельную, но такую необходимую работу. А Иван был удивлен и этому парадоксальному обстоятельству, и самому себе, что за эти месяц-полтора он впервые узнал, как звать-величать Кривошеина, который был до этого только командиром расчёта, или младшим сержантом, или наводчиком, или первым номером, или в его мыслях просто Кривошеиным, но никак уж не гражданским «Тихоном Матвеичем».

– Полуэктив, будешь следовать за мной в двухтрёхметрах. Без моей команды не высовываться. Одним словом, поперёд батьки в пекло не лезь, а то отшибёт головёнку-то и не заметишь, куда она пропала, – это было сказано так яростно и убедительно, что как-то сразу внутренне мобилизовало Ивана. Он почувствовал, как его организм настраивается именно на тяжёлую работу, а мандраж страха смерти превращается в мандраж нетерпения: начать эту, теперь уже неизбежную, боевую работу.

Ход сообщения, предусмотрительно прорытый до неглубокой балки, помог Кривошеину и Полуэктиву благополучно, хоть и не без труда, преодолеть приличное расстояние до этого естественного укрытия. Слева от них вела бой вторая рота их батальона.

Бронебойщики находились в стыке между соседней и их ротой. Причём, похоже, вторая рота вела более успешный бой, так как звуки стрельбы и взрывов слева постепенно стали удаляться.

До выхода из траншеи сержант сунул Ваньке в руки замызганную, в каких-то бурых пятнах серовато-белую простынь, неизвестно когда и где добытую предприимчивым Кривошеиным. Он начал накидывать на свои плечи точно такую же простынь, предварительно оторвав от неё небольшой кусок, для того чтобы обернуть этот кусок вокруг каски, завернув края белого материала под шапкой-ушанкой.

– Делай так же, как я, – зашипел Кривошеин в ухо своего второго номера, – да побыстрей, что застыл, как суслик тупорылый!

После того, как бронебойщики закончили маскировочные мероприятия, младший сержант переправил противотанковое ружьё со дна траншеи на дно балки, потом вывалился сам. Он с трудом на своём плече и спине приспособил тяжеленное ружьё и, задыхаясь от нагрузки, пополз по балке. Полуэктив последовал за ним с боеприпасами и своей штатной винтовкой.

Нагрузка была очень тяжёлая, уже через несколько метров сердце Ивана как будто пыталось вырваться из груди, стало стучать в висках, казалось, ещё немного, и можно задохнуться. Когда бронебойщики проползли метров двадцать, Кривошеин понял, что так они далеко не уйдут, отдышавшись, он оглянулся и негромко сказал:

– Ванька, сейчас будем пробовать короткими перебежками продвигаться по балке, а иначе всех наших перебьют, пока мы доберёмся до места. Я бегу, ты лежишь, я упал, ты встаешь и бежишь. Понял, едрёна вошь?!

– Так точно! – коротко выдавил Ванька, да длиннее и не надо было.

Что это было за место, Кривошеин не стал объяснять, потому что попросту и сам не знал, где будет это место, с которого можно будет стрелять по источнику пулемётного огня, почти беспрерывно изрыгавшему этот огонь, несущий ужас невидимой смерти для ребят их залегшей роты.

И бронебойщики начали этот бег с препятствиями. Они удачно преодолели метров двести, по ним никто не стрелял. Балка, как надёжный друг и товарищ, пока прикрывала от невидимого врага.

Надо было осмотреться. Сержант решил выглянуть, когда на верхнем краю балки пошёл мелкий кустарник, воспользовавшись этим естественным укрытием. Шёпотом приказав Ивану оставаться на месте, он, медленно волоча ПТР, выполз к ближайшему кусту тальника. На счастье бронебойщиков, место для позиции было удачным. На склоне высотки, в метрах четырехстах, небольшими чёрными пятнами были видны бойцы лежащей роты, которые за это время сумели, видимо, зарыться в снег, набросав его на себя. Но также видны были длинные большие пятна, скорее всего, уже убитых солдат.

С этого места, хотя и под значительным углом, можно было рассмотреть бруствер немецких окопов. По разумению Кривошеина, было здорово, что они вовремя остановились, иначе можно было напороться на огонь немцев из траншей слева, которые, скорее всего, где-то совсем рядом. Кусты, хотя и мешали увидеть обстановку слева, но зато открывали часть немецкой обороны перед ним. В то же время большая часть огня, а значит, и внимание фрицев было направлено на залегшую роту, а не сюда, на эти кусты. Сейчас он должен увидеть, откуда бьёт пулемёт или, может, пулемёты, а там «дело техники». И как будто поддаваясь мысленному «гипнозу» Кривошеина, немецкий пулемёт действительно застучал короткими очередями. Всматриваясь до боли в глазах и жалея об отсутствии хотя бы плохонького бинокля, младший сержант понял, что этот пулемёт находится, видимо, в замаскированном и стоящем в капонире немецком бронетранспортёре, очертания задней части которого можно было разглядеть с этого угла наблюдения. Бронебойщик не торопясь вставил патрон в ружьё, затем аккуратно поставил ПТР на сошки, тщательно прицелился в точку, где, по его мнению, должен быть пулемёт, и выстрелил.