Чтение онлайн

Обычный пейзаж в таёжном маршруте © фото Владимира Ануфриева

К окончанию маршрута вес набирался немалый. Маршрут пролегал по мягкому глубокому мху. Ноги при ходьбе без твёрдой опоры, по «персидскому ковру» – как здесь называли этот мох, сильно уставали, особенно в начале сезона.

А после самого первого маршрута пришлось устраивать незапланированный выходной день для отдыха ног и подсыхания лопнувших мозолей. Заживали потёртости на ногах ещё не меньше недели. Со временем я научился (не без подсказки «старого таёжного волка – опытного маршрутника», «набившего ногу» на подобных походах, начальника нашего отряда Коли) отыскивать оленьи или сохатиные тропы, проходящие вдоль притоков Подкаменной Тунгуски. С этого момента весь запланированный маршрут проходил по ним, что было намного легче. Хотя эти узкие полоски, шириной в оленье копыто тоже были покрыты мхом, но его слой был тоньше, а тропа была немного утрамбована копытами животных, и, соответственно, намного твёрже нехоженой целины.

В маршруты мы брали обычно, по банке сгущенного молока на человека, галеты, сахар и чай. В качестве неприкосновенного запаса, на непредвиденный случай вынужденной ночёвки в тайге, постоянно носили с собой полукилограммовую банку говяжьей «тушёнки». В один из первых маршрутов, я забыл на базе свой охотничий нож, которым обычно вскрывал консервные банки с «тушёнкой». Когда подошло время обеда, и я выяснил это, то настроение испортилось. Нагулявшись по свежему воздуху и изрядно устав от «трудов праведных» я проголодался, «как волк»!

Камни, встречавшиеся в маршруте в долинах притоков, представляли собой хорошо окатанную гальку и смогли только превратить банку в нечто бесформенное, так и не проделав в ней ни одной дырки. Что я вытворял с этой банкой, трудно описать словами. Это надо было видеть! Около получаса я бросал банку на камни, бил по ней всем, что было под рукой, пока, наконец, не нашёл довольно тонкую, плоскую гальку. Ею проделал в банке небольшую дырку, через которую веточкой достал всю тушёнку. Открывая банку и добывая мясо из неё, вымотался больше, чем от самого маршрута, зато наелся и возгордился своей находчивостью в сложной ситуации.

В экспедицию были приняты сезонными разнорабочими трое «бичей», с непременным условием полного запрета для них на употребление спиртного. Они оказались бывалыми таёжниками, и умели изготавливать массу мелких приспособлений, очень полезных для экспедиционных условий жизни. В частности, они изготовили для всех членов экспедиции, регулярно уходящих в тайгу, так называемые «чифирбаки» (уж по «чифирю – то» они были большими специалистами!). «Чифирбаки» представляли собой поллитровые жестяные банки из-под «тушёнки». Они были тщательно обожжены и прокалены в костре. Крышка была аккуратно срезана, а сквозь стенки вверху банки продёрнута проволочная ручка. В таком «чифирбаке» кружка воды закипала за считанные минуты от подогрева несколькими сожженными щепочками или, если в тайге было сыро, от огня одной таблетки «сухого спирта». Даже на коротком привале вполне можно было позволить себе кружку горячего чая.

В тайге весной не было такого разнообразия подснежников, как в средней полосе европейской части России. Зато вся тайга полыхала от обилия жарков. Жарки – это сибирские подснежники ярко-жёлтого цвета, с красными пятнами и полосками, а встречались и полностью огненно-красные. Сплошной ковёр прижившихся на вечной мерзлоте подснежников-жарков и создавал тот яркий неповторимый колорит жёлто-красного буйства весенней сибирской тайги, который мне посчастливилось увидеть. Так же внезапно, как и появились, жарки и исчезли. Прошло буквально два-три дня, и как будто никаких цветов и в помине не было!

Через короткое время тайга расцветилась уже в сизовато-голубоватый цвет. Это поспела голубика. Количество её было таково, что на расстоянии виден был только сизовато-голубоватый цвет, слившийся в одно равномерно и насыщенно окрашенное поле. Без всякого преувеличения – это были десятки и сотни тысяч тонн вкуснейших полезнейших неиспользуемых ягод! Богатая у нас страна. Эх, на «большую землю» бы этот деликатес, цены бы ему не было. Внешне голубика и по кустам, и по ягодам представляла собой увеличенную копию черники, можно сказать, что это была сибирская черника. Однако по вкусу, кисло-сладкая, вкуснейшая, очень богатая витаминами, голубика не шла ни в какое сравнение с почти безвкусной черникой. Все местные жители заготавливали на зиму голубику, протёртую с сахаром. Если зимой был достаточный запас этого деликатеса, то никакого авитаминоза, тем более цинги, не могло быть.

В первый же день появления голубики вся экспедиция наелась ею до отвала, за что и поплатилась оскоминой, а некоторые и расстройством желудка, так как ягоды были ещё не совсем спелыми. Несколько дней мы не могли, есть не только голубику, но и любую, сколько-нибудь твёрдую еду, пока не прошла оскомина. А затем, наученные горьким опытом, стали выбирать наиболее спелые и крупные ягоды. Мы набрали немного голубики впрок, пересыпали её сахаром и с удовольствием употребляли, как с чаем, так и отдельно, чтобы полнее насладиться её вкусом. Могу с полным знанием предмета обсуждения заявить, что это был истинный деликатес.

Только мы обосновались на очередной точке, как заехал в гости местный русский охотник, проплывавший по реке. Из причалившей лодки вышла на берег и его собака – красивая смышлёная сибирская лайка по имени Дашка. Мы усадили Валентина (так звали охотника) у костра, накормили и угостили спиртом. Во время неторопливой беседы, под звук потрескивающих горящих сучьев, широкоплечий богатырь вдруг отчётливо произнёс: «Решил завтра пристрелить Дашку – «белочницу», потому что, она работает только до обеда, а я не могу содержать бездельницу. Специально для этого везу её подальше от дома». Дашка была весёлой ласковой и непоседливой собакой. Пока её хозяин сидел с нами у костра, она успела обследовать окрестности и вертелась возле палаток. Дашка живо интересовалась нашей стоянкой, не подозревая о своей завтрашней трагической преждевременной кончине, не зная, что только что была приговорена своим жестоким хозяином к смертной казни через расстрел в самом расцвете её собачьих лет!

Заявление Валентина прозвучало резким диссонансом к умиротворяющей обстановке задушевной приятельской беседы у костра и к его богатырской внешности. Сильному человеку не к лицу жестокость, там более к полностью зависимой от него лайке, которая и так неукоснительно выполняет все (ну, почти все) его приказы. У меня по душе как будто кто-то наждаком провел. Мне стало жаль любопытную подвижную красавицу-лайку, и я испытал чувство неприязни к этому охотнику геройской внешности.

Немного помолчал, чтобы остыть и не наговорить сгоряча Валентину кучу неприятностей, после озвучивания которых, нормального общения с ним уже не будет, и ни каких просьбах не сможет быть и речи. Затем по возможности спокойным тоном попросил Валентина: «Слушай, а оставь Дашку мне на сезон. Мои маршруты всё время будут проходить по тайге, а там мало ли какого зверя или человека встретишь. А тут со мной всё-таки будет приспособленная к местным условиям сибирская лайка». Охотник помолчал, подумал, счёл доводы разумными и внял моей просьбе, но предупредил: «Ладно, бери. Но Дашка будет жить только до твоего отъезда. Потом я её всё равно пристрелю».

Даже до окончания полевого сезона, в Подкаменной Тунгуске утечёт много воды. А что решит Валентин, перед самым охотничьим сезоном по отстрелу белки и соболя, с лайкой – «белочницей» – это был большой вопрос. Я подумал, что его всё равно «жаба задавит» убивать приносящую прибыль, подготовленную к охоте Дашку, даже если она и облает для него чуть меньше белок, чем ему хотелось бы. Забирая себе на сезон Дашку, я ощутил радость. На душе у меня было легко, хотя и вешал на себя заботу о собаке до конца сезона даже не будучи «собачатником» – любителем собак. С детства относился к неисправимым поклонникам семейства кошачьих – был отъявленным «кошатником».

Охотник перед отъездом наградил меня поллитровой банкой голубики, протёртой с сахаром: «Это тебе приданое за Дашкой!». Расстались весьма довольные друг другом. После беседы, мне показалось, что убивать Дашку Валентину и самому не очень-то хотелось, поэтому он и возрадовался отсрочке в приведении в исполнение своего же приговора и одарил меня на прощание вареньем. Но не убил он собаку по чужой просьбе.

Дело в том, что местные охотники – были ребятами упёртыми. Их девизом была фраза: «Сказано – сделано!». Наверное, в тех суровых условиях, в которых они работали зимний сезон (семь месяцев в одиночестве в крохотной избушке – зимовье), только такие люди и могли здесь существовать. За свои слова люди отвечали и на ветер их не бросали. Даже в не совсем трезвом состоянии, сначала думали, а потом говорили. Лишь однажды сболтнув что-нибудь впустую, можно было получить на всю оставшуюся жизнь ничем не смываемое клеймо – «трепач».

Дашка во всех дальнейших маршрутах сопровождала меня безотлучно, как и было положено хозяйской охотничьей собаке. За хозяина она признала меня не сразу. Почти сутки ходила на некоторой дистанции от нашего лагеря. Несколько раз я пытался подойти к ней и накормить мясом. Но Дашка пугливо убегала от меня и еду из моих рук не брала. Только на следующий день она подпустила на расстояние вытянутой руки, съела предложенный кусок мяса, и больше не отходила от меня ни на шаг до конца сезона.

Уже в качестве хозяйской собаки она попыталась «сесть мне на шею» – расширить рамки поведения, дозволенного охотничьей собаке, и держаться со мной запанибрата. Но Валентин заранее предупредил, что можно и чего нельзя ей позволять: «Собака не имеет права жить, спать и даже просто заходить в палатку хозяина. Для этого у неё есть навес перед палаткой (на выезде) или своя будка (дома). В перерывах между охотами её должен кормить хозяин. Если нет специально заготовленного корма, то давай ей просто сырое мясо, не вздумай дать ей варёное или жареное! Наши собаки приучены к сырому мясу, а другим их и от охоты можно отвадить, и желудки им расстроить.

Во время охоты лайка имеет право облизать горячую кровь с каждой застреленной белки – это её награда. После снятия шкурки, тушка зверька также отдаётся собаке – это её обед. И вообще, держи её в строгости, требуй безукоснительного выполнения всех своих приказов. Слабину любая охотничья собака, а хитрая и ленивая Дашка в особенности, почувствует сразу. Тогда управлять ей станет намного сложнее. Она вообще может перестать тебя слушаться».

Дашка, через час после признания меня хозяином, зашла в палатку и улеглась спать в пологе на мой спальник, правда, для начала, в ногах. Я оторопел от такой неслыханной наглости, вспомнил наставления Валентина и тут же провёл с лайкой короткую, но чрезвычайно эмоциональную беседу при помощи своего сапога-болотника. Получив энергичного пинка, Дашка громко и разочарованно заскулила и около часа не подходила ко мне – обижалась и переживала крах попытки изменения своего статуса с новым хозяином. Потом она, обречённо вздохнув, легла на своё законное место под навесом палатки и больше не делала попыток «построить меня».

Так как Дашка была «белочницей», то и искала белок, распугивая всю остальную живность в радиусе 200–300 метров! А впрочем, предупредить животный мир о моём появлении в тайге, было кому и без неё. При передвижении человека или крупного животного, начинали противно визгливо кричать птицы – кедровки. Они задолго до прихода зверя или человека предупреждали всех обитателей тайги. Внешне кедровки были очень похожи на обычных городских ворон, разве что хвосты у них были длиннее. А вот издаваемые ими звуки были гораздо резче, пронзительнее и неприятнее привычного вороньего карканья. Может быть, мне так казалось, потому что они здесь кричали на фоне оглушительной таёжной тишины.

Довольно странное словосочетание – «оглушительная тишина», тем не менее, точно отражало восприятие таёжных звуков после непрерывного городского шума. В первые дни пребывания в тайге от тишины, в ушах начинался непрерывный звон. Затем он проходил, периодически возвращаясь, правда, всё реже. Однако «звенящая тишина» лично меня время от времени посещала до самого завершения полевого сезона.

Дашка при мне выполняла важную функцию защиты фауны тайги от меня – молодого, горячего и недостаточно разумного пришлого чужака, вооружённого, и засыпанного патронами «по самые уши». Сначала меня раздражала её активность, лишавшая возможности проявить свои охотничьи таланты, и блеснуть ими перед товарищами и местными охотниками. Но уже в первую неделю сезона моё отношение к охоте начало меняться, а к середине – претерпело кардинальные изменения. Я уже был благодарен Дашке за то, что она невольно дала мне время подумать над проблемами взаимоотношений с животными, и сократила количество охотничьих «подвигов», о которых впоследствии пришлось бы сожалеть. Так что эта сибирская лайка своей непоседливостью оказала мне неоценимую услугу и сполна расплатилась за заботу о ней, и спасение её собачьей жизни!

Как-то в начале сезона, геологи из соседнего отряда попросили меня застрелить для них белку или бурундука. Они хотели сделать из их шкурок «мыша» – приманку для ловли редкой крупной хищной рыбы – тайменя. Был я молод, кровь кипела, охота здесь считалась одной из основных мужских добродетелей, и я с лёгким сердцем согласился, о чём сейчас искренне сожалею.

Сегодня я считаю, что разумному существу – человеку, который ведает, что творит, безнаказанно убивать «братьев наших меньших» – неразумных зверей и животных, которые не могут защититься – отвратительно и постыдно. Кроме случаев необходимой самообороны в случае возникновения прямой угрозы для жизни или опасности голодной смерти. Да и то, в каждом конкретном случае мыслящий человек должен всеми возможными способами попытаться обойтись без убийства неразумного живого существа. Из отношения к зверям и животным вытекает и формируется жизненная позиция человека и по возможным действиям к людям, особенно к тем, кто слабее него. К разумному же «царю природы» моё отношение не столь однозначно, и если какого-то негодяя современный «Робин Гуд» покарает за дела подлые самостоятельно прямо здесь, на земле, не дожидаясь торжества правосудия, а также суда небесного и гнева божьего, то я этому мстителю – не судья, хотя и против смертной казни.

Читая эти строки, может сложиться ошибочное впечатление, что я ангел, только и думающий об искоренении ереси в нашем земном мире с оружием в руках. Спешу заверить вас в том, что: ни то, ни другое! Более того, в сложных ситуациях я мысленно прошу небеса не ставить меня перед необходимостью убивать человека и, тем самым, не брать на себя решение, принадлежащее даже не правосудию, а богу ли, року ли (не знаю, как называется высший разум, но что он существует независимо от нашей веры в него – убеждён). Это касается только редких критических ситуаций, когда порядочному человеку, нужно любой ценой защитить здоровье, жизнь или честь свою или близких людей. Как просил Иисус своего отца-бога, заранее узнав, что ему предстоит умереть на кресте: «Отче, да минует меня чаша сия!».