Чтение онлайн

С севера, заволакивая небо, наползали тучи. Они заслонили луну, и сразу стало темней. Светлячки на снегу потухли. Кругом было так тихо, что звенело в ушах. Поддаваясь окружающему безмолвию, люди старались ступать бесшумно, словно боялись неосторожным движением нарушить застывший покой. Слух напряжен до предела. Каждый случайный звук громким стуком отдавало в сердце. Лишь Васька, ополовинив флягу, сидел равнодушно и сонно. Он-то знал, что беспокоиться нечего. Стрелки быстренько устроили упоры для бердан и замерли.

Вот вдалеке чуть слышно заскрипели полозья. Все встрепенулись: не почудилось ли? Полозья скрипели однотонно; постепенно приближаясь, задевали за нервы.

— Едут! — облегченно вздохнул Васька. Ожидание мучительнее всего.

Повстанцы будто застыли, лишь чуть покачивались ружейные стволы. Сыч вынул маузер, спустил предохранитель. На повороте расплывчато обозначились сани. Мерный скрип нарастал. Усиливаясь, он заполнил собой весь мир. Над санями уже можно было разглядеть два темных бугорка.

— Двое караулят, остальные спят! — беззвучно выдавил из себя артомоновский адъютант и медленно поднял маузер.

Вообще Васька врал без всякого зазрения совести, подтверждал свои слова всевозможными клятвами, случаями из жизни, которых никогда не было. Но в эту минуту даже ему стоило усилия произнести несколько лживых слов.

В детстве Васька был религиозен. Но все давно уже забылось. Как осколок прошлого осталась у Васьки довольно странная религия. В трудные минуты, когда смерть заглядывала в глаза, он вспоминал, что есть бог, и искренне в него верил, молился, горячо нашептывая обрывки сохранившихся в памяти молитв. В такие минуты он давал бесчисленные обеты отслужить молебен, поставить свечу, пожертвовать нищим и увечным. И он верил своим обещаниям, но, оставшись цел и невредим, Сыч забывал клятвы, зароки и без тени смущения ругался отборным матом. Когда было спокойно, бога он забывал. Он нужен был Ваське как костыль для временно охромевшего.

Сани поравнялись с засадой.

— Спят! — облегченно определили в засаде.

Наметанный глаз стрелков начал ловить на мушки неясные силуэты.

Наступил момент, когда нервы натянулись, как тетивы на луках, и даже из полуоткрытых ртов не вылетал пар.

— Пли!

Нестройный залп полоснул по тайге. Дробясь и перекатываясь, эхо покатилось по вершинам деревьев. Раздался жалобный рев смертельно раненного животного. Без команды ударил второй залп. Затем наступила тишина. С дороги неслись последние судорожные вздохи быка. На санях не было заметно никакого движения. Лишь фигуры сидевших стали как будто пониже.

— Готово! — прыгающим голосом выкрикнул Сыч. Во рту у него было сухо, к горлу подкатывали неприятные приступы тошноты.

Повстанцы с ружьями наготове по одному выскакивали на дорогу. Васька, засунув маузер за кушак, в несколько прыжков преодолел расстояние до саней и замер в напряжении. В этот момент в разрыве между тучами появилась полная луна. На Сыча, застланные дымкой смерти, но еще с проблесками сознания, уставились глаза. Он увидел лицо старой женщины, хмель разом вышибло из головы. В ужасе Сыч отскочил от саней, хотел что-то сказать, но язык не повиновался. Запинаясь, он с усилием выдавил из себя:

— Эт-то-то о-ш-ши-бка!..

Девочки тоже были мертвы. Лазутчик приподнял еще вздрагивающее худенькое тельце. На лице его не дрогнул ни один мускул. Он накрыл убитых одеялом и первым повернул от саней.

— П-п-пшли! — махнул рукой Васька.

Повстанцы почти бегом удалялись от места расправы. Суеверные якуты бормотали заклинания, просили своего и русского бога простить им это гнусное дело и со страхом озирались, точно опасались, что убитые начнут преследовать их. Сыч немного оправился от испуга и мрачно подумал: «Страшновато, черт возьми! Глаза какие у нее... Еще ночью приснятся — и про деньги позабудешь!» Васька на ходу допил остатки спирта и почувствовал себя спокойнее. Вспомнив об обещанной награде, решил: «В городе обязательно в церковь схожу, свечку поставлю. Остальное прогулять можно. За упокой души убиенных».

Потом для очистки совести принялся ругать стрелков:

— А вы чего, идиоты, смотрели! С бабами вам сидеть, а не воевать. Буркалы позакрывали и палят, чучела гороховые!

Старый якут смиренно ответил:

— Мы маленькие люди, мы простые солдаты. Начальник сказал — мы сделали. А не сделаешь — начальник еще хуже ругаться станет.

— Вот что, братва, — предупредил всех Васька, — держать язык за зубами! Кто сболтнет — худо будет!

Вскоре сычевская группа добралась до станка. Отрядники кучей забились в одну юрту, на все вопросы, словно онемевшие, отвечали молчанием. Около них собрались любопытные. Несмотря на близкий рассвет, повстанцы не спали. Но так и не удалось никому узнать, что же произошло недалеко отсюда.

Васька боком, неуверенно пролез в домик почтового чиновника, разделся, протянул к камельку озябшие руки, шумно прочистил нос. На его приход никто не обратил внимания.

Лишь Павел, приподняв занавеску, заметил Сыча — очевидно ждал, — и глазами спросил: «Сделал?»

Васька успокаивающе махнул рукой и пальцем показал на пол.

— В молодости я отчаянный был! Помню, в юнкерах еще... — продолжая, видимо, давно шедший разговор, приглушенным тенорком сказал Станов.

— Вот я отчаянный был — это да! — неожиданно для себя вмешался в беседу Васька и решительно шагнул к столу.

Услышав голос адъютанта, Артомонов привстал:

— Пришел, а чего молчишь? Все в порядке?

— Лучше не обстряпаешь, руки только замерзли!

— Ну грейся! Эй, хозяин, чаю сделай, да покрепче завари! Мы за компанию не откажемся по стакашку пропустить.

За чаем Сыч рассказывал свои похождения. Его слушали не прерывая. Все равно делать нечего, а спать неохота,

— Я с детства начал колобродить, — разглагольствовал Васька, польщенный общим вниманием, — сам-то я иркутский. Отсюда не очень далеко... Помню, отец меня в гимназию определил. Я сначала ничего, на уроки ходил. Четыре года с учебниками бегал, а потом надоело мне. Решил бросить учебу. Батька ни в какую — учись и баста! Я туда-сюда — никак. Учись! Несколько раз с меня шкуру спускали. Да толку мало! Я, значит, по-своему кумекал: так или не так, а из гимназии меня вышибут: здорово баловался. И надумал я дать тягу из родительского гнезда, как в одной книге писали. Прихватил я у отца полтысячи, нашел дружка и подались мы с ним мир смотреть. Шатались по свету около года. Во многих городах побывали. А потом я дружка где-то потерял. Наверное, к «соловьям» попал. Вот когда меня прижало! Ни денег, ни жратвы, хоть вой у полиции под носом. К счастью, война началась. Я добровольцем сунулся. Сначала ничего было: больше в тылу околачивались. А потом, как поперли нас на передовую, крепко я сдрейфил. «Нет, думаю, тикай Васька обратно!» И — смылся! Так и не узнал никто. До семнадцатого года перебивался кое-как, а там лафа пошла. Вижу, красногвардейцы сколачиваются, ну и я за ними. Шамовка неважная, но была. А потом дисциплину поджимать начали. Не тронь, не возьми ничего. Ходи, как святой. А у меня спичечной коробки в загашнике не было. На золотишко кое-что достать можно было. Иду, значит, как-то, смотрю: дамочка навстречу шагает и на шее у нее золотой медальончик и золотая цепочка. «Ага, думаю, меж пальцев не проскочит». Подошел к ней и этак вежливо обращаюсь: так, мол, и так, уважаемая мамзель, революция требует золото, снимайте ваше украшение. Она ни в какую — не дам, и все. Тогда вцепился я в цепочку и только рванул, а меня сзади кто-то цоп за плечо. Оглянулся — командир наш! У меня аж коленки затряслись. «Ну, думаю, крышка!» У нас приказ такой вышел: за грабеж — расстрел. Все-таки успел смыться. Пока он кровь этой гадюке останавливал да успокаивал ее, меня и след простыл.

— Ловко! — захохотал Артомонов. — Молодец, Васька! Главное в профессии жулика — иметь быстрые ноги.

Однако досказать все Сычу не довелось. Час был поздний. Сон начал одолевать слушателей. Васька осуждающе поглядел на них и раскинул на полу полушубок.

— Если красноперые не нападут, своих людей завтра в город направим, — сказал штабс-капитан, потягиваясь. — Надо все как следует разузнать. Меня Макар Иванович беспокоит. Молчит. Уж не беда ли случилась...

Перед тем как залечь на покой, Павел накинул на себя дошку и вышел на улицу. Мороз усилился, и бледные звезды мигали. После тесной, душной комнаты Павел с жадностью глотал сжимающий легкие воздух. И тут его внимание привлек красный шарик. Он выскочил из тайги и полетел по небу, взвиваясь все выше и выше. Затем лопнул, рассыпав множество искр. Цыпунов ошарашенно глядел на сигнал. Сообразив, что это значит, прыжками припустил к дому и так рванул дверь, что кожаные петли лопнули.

— Эй вы! — заорал он. — Красные ракету бросили. Поднимайся! Буди народ!

Назарка остался жив совершенно случайно. Приблизительно за полверсты до поворота к реке мороз прогнал его с саней, он вприпрыжку обежал вокруг быка с мохнатой от инея мордой, забрел в снег и присел за ближним деревом. От прокисшего сыма [37] у него булькало и урчало в животе. Затем Назарка поплотнее запахнул шубенку и не торопясь зашагал. Подводы видно не было. Тучи заслонили луну, и придорожные лиственницы высились бесформенными громадами. В одном месте Назарка остановился, достал засаленный кисет с табаком и сделал попытку раскурить трубку. Но трут из тертого мха отсырел. Назарка не смог высечь огня и направился дальше. В голове назойливо крутилось: где найти пристанище, как жить дальше? Однако сколько он ни думал, ничего определенного представить себе не мог. Он помнил домик за высоким забором, в котором обитал длиннорукий юркий человек Макар Иванович. Да разве он пустит! Он же друг Павла. Наконец Назарка пришел к неутешительному выводу: лучше вообще не мучить себя думами о предстоящем. Пусть будет что будет. Лишь бы до города поскорей добраться.