Чтение онлайн

— Нет, гражданин уполномоченный комиссар! — отрезал Васька и отчаянно рубанул рукой.

Он зябко поежился, по-черепашьи вобрал голову в плечи и вопрошающе глядел на Назарку. Когда сидели в общей камере, проще было — сговаривались, сознательно путали на допросах, лгали. Но недавно бандитов развели по одиночкам, общение между ними полностью прекратилось. Лишь раз на прогулке по недосмотру охраны удалось малость потолковать. Но разве все предугадаешь? Попробуй определи, какие показания давали другие... Имя и кличку откуда-то уже пронюхали...

— Похоже, вы подлый и трусливый человек. Стреляли красноармейца сзади, в затылок, потом обыскали убитого и взяли у него серебряные часы. Вам, пожалуй, было некогда: торопились и оборвали цепочку. Потом часы променяли на спирт... А он толкует про жратву и про лошадей!

Ваську точно подменили. Лицо его приобрело землистый оттенок. Оспины на щеках сузились и стали как расплывшиеся капли олова на ржавом листе железа.

Не спуская взгляда с Сыча, Назарка поднял за обрывок цепочки часы. Изогнутая отвисшая крышка медленно поворачивалась к Ваське, показывая ему часть циферблата и навсегда остановившуюся минутную стрелку. Сыч втянул в плечи голову, вскинув клинышек курчавой бородки. Зрачки его, похожие на острия булавок, застыли неподвижно. Назарке захотелось размахнуться и изо всей силы, наотмашь ударить Ваську по оттопыренному, красному, как давленая брусника, уху. Обострившимся чутьем преступника Сыч догадался о мыслях паренька в новой гимнастерке, сжался, насколько это было возможно, и, будто нашкодившая собака, следил за плавно покачивающейся рукой.

— Не так разве было? — когда молчание затянулось, напористо спросил Назарка.

Дернувшись, Васька громко икнул, обслюнявил губы и жалобно запричитал, не отвечая на вопрос:

— Я человек подневольный, что повелят, то и исполнял. Не угодишь, не потрафишь — господин Артомонов бил меня. Чем попало, бывалоча, залимонит. — Он часто-часто заморгал белесыми ресницами и всхлипнул. — Я ведь без родителей, из трудового класса. В сиротском приюте рос. Грамоте не обучен.

— Странно! — Чухломин остановил излияния Васьки, сморщился и повторил: — Странно!.. Если мне не изменяет память, по поручению повстанческого командования вы передавали нам предложение о капитуляции? Помнится, вы были крепко выпивши, а когда вас отпустили с миром, удирали к своим — дай бог ноги! Верно это?

— Было... Заставили! — пролепетал Васька, всем телом повернувшись к председателю Чека. — Под угрозой смерти заставили!

— Почему под угрозой смерти? — заинтересованно спросил Чухломин.

— До вас никто не хотел идти: боялись! — несколько приободрившись, заговорил Васька. — А я — денщик. Жизнь моя ломаного гроша не стоит. Вот и приказали! Про вас-то ведь слух был, будто вы всех своих неприятелей к стенке ставили, а стенки нет — без нее обходились... За отказ пулей мне пригрозили, а живой возвернусь — награду пообещали. Приказ я исполнил, да только про награду теперь и вспоминать перестали. Кругом несправедливость, как и при его императорском величестве!

И тут Назарка тоже вспомнил этого человека.

— Скажите, Вася, — в свою очередь дружелюбно поинтересовался он. — Вы знали Байбала... Павла Цыпунова, командира повстанческого отряда?

— Знал! — с нескрываемой злобой ответил Сыч, мгновенно уловивший перемену в настроении Назарки. — Зверь из зверей! Лют, как тигр: живьем способен человека изжевать!

Назарка протяжно засвистел и выразительно посмотрел на председателя Чека. Тот отложил бумаги и внимательно следил за ходом допроса. Воспользовавшись паузой, Чухломин протянул Назарке кисет, и тот механически стал крутить папиросу. Васька осмелел, знаком попросил, чтобы и ему отсыпали табачку.

— Еще вопрос. В Бордоне, в большом доме с белыми ставнями, был ваш штаб. Как-то вы приехали со своим начальником и остались на кухне один. Потом вошел Цыпунов, показал вам якутского парнишку, что-то спросил и начал вас бить. Павел был очень сердит. Когда вы упали, пинал вас под бока. За что это он вас?

Назарка говорил, а Васька согласно кивал, скорбно поджав губы. Всем своим видом он показывал, как больно вспоминать о незаслуженно нанесенной обиде. Уставившись в пол, он жадно курил.

— Наши командиры, они завсегда так. Чуть чего — в рыло! — пустил слезу Васька. — Если бы вы знали, сколько побоев и прочего плохого принял я от них! Ведь они все бывшие ваши благородия. Не нашего поля ягоды. Привыкли нижним чинам зубы чистить. А в тот раз... Просто не упомню, за что мне наподдавал Цыпунов. Что-то не по нему вышло. Он мужик прижимистый. Ступил не так — и почнет кадило раздувать!

— Кто замучил члена ревкома Никиту Кыллахова? Помните, у штаба его голого привязали к коновязи и обливали холодной водой...

— Как забыть! Конечно, помню, — повеселел Васька. Сочувствие Назарки придало ему наглости и уверенности, и он требовательно протянул руку за новой щепоткой табака. — Известно, командиры тешились. Значит, собрались Артомонов, Цыпунов и жирный еще такой, как бочка с салом... Эверов! Ясно, причиндалы с ними. Сначала дознавались у ревкомовского чего-то. Спросят, и, пока он растолковывает, они по рюмашке в себя. А как поднагрузились, заставили его раздеться. Потом вывели на улицу в чем мать родила и прикрутили к столбу волосяной веревкой. Напротив стол поставили. Натурально, выпивон, закуску разложили. Солдат воду разной посудой таскать заставили. Окатят бедолагу — по рюмахе дернут. Потом тот голову уронил. Так они ухо его к столбу приколотили. Лицо белое — глянуть страшно. Ревкомовский еще что-то про мировую революцию начал кричать, да губы его уже вот какие были. — Васька казанком согнутого пальца постучал меж колен по сиденью стула.

Назарка почувствовал, что дрожь колотит его все сильнее. Ноги стучали коленка о коленку. Чухломин сидел, сцепив зубы так, что кожа на скулах побелела. Скрюченные пальцы были судорожно сведены в кулаки. Он дышал, будто под гимнастеркой по груди его шлепали мокрой тряпкой.

— А потом завыл, — замогильным голосом продолжал Васька, — а командиры в хохот...

— Хватит! — оборвал его Чухломин и с усилием перевел дыхание.

— Значит, вы хорошо знаете Павла Цыпунова? — уточнил Назарка, окутываясь дымом.

Спокойный, с глушинкой, голос его, казалось, долетал откуда-то издалека, эхом отдаваясь в просторной комнате. И всякий раз Васька Сыч вздрагивал, хотя чувствовал он себя сейчас не в пример лучше, чем в начале допроса.

— Не так, чтобы так, и не очень, чтобы очень, — позволил себе пошутить бывший адъютант. — Артамонов часто виделся с Цыпуновым. Конечно дело, и я там торчал. А вот к секретам своим не подпускали!

— Скажите, может, вы слышали про женщину и двух девочек? Их застрелили из засады, недалеко отсюда, у Борогонского станка... В ту ночь красные атаковали вас.

Васька знобко тряхнул плечами. В памяти ярко всплыло: снег, щедро залитый лунным светом, медленно вышагивающий бык, хватающий за нервы скрип полозьев... Обмякшее тело женщины, тускнеющие глаза... Во рту стало горько, словно отрыгнулось желчью.

— Слышал, — хрипло промолвил Васька, пряча в рукава пляшущие пальцы.

— Говори! Говори! — выкрикнул Назарка.

Сидеть он не мог. Вскочил и принялся ходить вдоль стен, задевая лиственничные бревна. Стараясь совладать с собой, он до крови закусил губу.