Чтение онлайн

Косачев едва не вскрикнул от боли, закрыл глаза. Все уходило из-под ног, он куда-то проваливался, падал в пропасть.

— Что же ты молчишь? — снова спросила из-за ширмы жена. — Я опять видела Толика во сне. Такой ласковый, веселый. Прибежал в дом и говорит: «Мамочка, мне папа купил новую книжку с картинками…»

Пересказывая тревожный сон, она вставала с постели и, зябко поеживаясь, одевалась. За ширмой мелькнула ее рука, потом поднялись кверху обе руки, она стала надевать через голову темную шерстяную кофту.

Косачев, не поднимаясь с колен, медленно поднес письмо к огню, горестно смотрел, как пламя охватило жалкий бумажный листок, лизнуло его красным языком, превратило в пепельный прах.

Уже одетая и успевшая заколоть длинные волосы, Анна Григорьевна вышла из-за ширмы, вслед за ней появилась и Тамара. Достав из тумбочки банку с молоком, кружку, кусок черного хлеба, мать усадила девочку за парту, как за стол, поставила перед ней еду:

— Ешь, доченька, ешь.

Накинула на плечи дочке теплый платок, взяла чайник с водой, понесла к печке.

— Я была уверена, что нынче получим письмо от Толика, — говорила она усталым голосом, обращаясь к мужу, сидящему на полу, спиной к ней. — Со мной уже не раз так случалось: как увижу сон, обязательно исполнится. Может, еще придет письмо к вечеру.

Косачев сидел неподвижно, согнувшись, смотрел на огонь и пепел, оставшийся от горестного письма.

— Пришло, — тихо сказал он в ответ на слова жены. — Пришло письмо, Аня. Только я нечаянно уронил его в печку. Сгорело наше письмо.

— Господи! И не успел прочитать? — тревожно спросила жена. — Как же ты так?

— Успел, прочитал. Храбро воюют наши… И Толя отличился в бою. Вечная ему… слава. Храбрый мальчик.

Анна Григорьевна с недоумением и тревогой смотрела на крутой затылок мужа, на его большую голову, покрытую непокорными седеющими волосами.

— Да как же ты уронил, Сережа? Ну как же ты? Какой неосторожный!

Большой, грузный и тяжелый, Косачев сидел на полу, не разгибая спины, молчал.

А в печке пылал огонь, и в его жарком пламени исчезали последние черные крохи пепла от сгоревшей бумаги…

Самолет вздрагивал и гудел, словно какой-то великан дул в гигантские органные серебряные трубы, пел свою суровую песнь.

И Косачеву вспомнился еще один черный день в его жизни.

Большие костры пылали в пустынной снежной степи. Холодный ветер гнал поземку, рвал огненные языки костров, сильнее раздувал пламя. У огней грелись люди, закутанные в платки, попоны, одеяла и во что попало. Тянули руки к пламени, зябко тряслись от мороза, пританцовывали, топтали худой, разбитой обувью чернеющий от пепла снег. Не успев отогреться, возвращались к своим рабочим местам, сгружали с железнодорожных платформ тяжелые металлические детали. У кого не было рукавиц, тот обматывал руки тряпьем. Не дай бог было схватиться голой рукой за промерзшую железку — до костей отрывалась кожа с мясом.

Женщины, старики и подростки до изнеможения возились с токарными станками, пытались наладить их, хоть как-нибудь пустить в ход. Монтажники соорудили хилую подвесную крышу и ставили стены-времянки, стараясь не мешать рабочим. Никто не разгибал спины, не думал о голоде, о холоде, об опасности.

Сам директор завода Косачев, мастер Никифор Шкуратов, Воронков и еще несколько человек в тот день упорно старались запустить мотор землеройного крана. Ни ветер, ни мороз не могли остановить строителей. Настойчиво и отчаянно люди рыли мерзлую землю, вбивали в грунт железные сваи, тянули электрические провода, крепили их на подпорках, подключали станки.

Под открытым небом в адском вихре бурана женщины, старики, неокрепшие голодные мальчишки и девчонки работали на токарных станках, точили детали для минометов и снарядов. На грубой, неотесанной доске сарая, называемого цехом, висело полотнище с надписью: «Все для фронта! Все для победы!»

Ветер яростно трепал красный кумач. Гвозди цепко держали полотнище. Злой ветер кружился над стройкой, наметал сугробы, закидывал снегом людей и станки.

За одним из станков под открытым небом трудилась и жена директора Анна Григорьевна, а рядом с ней ее подруга — Мария Емельяновна Шкуратова. А там подальше, в буранной метели, копошились черные тени других женщин, и трудно было их сосчитать и запомнить в лицо.

Вечером, при свете прожектора, Мария и Анна тащили на санках тяжелый деревянный ящик с заготовками для снарядов, подвозили прямо к платформам. Вдвоем, поднатуживаясь так, что чуть не лопались жилы, они поднимали тяжелый груз на борт платформы, и вдруг Анна нечаянно поскользнулась, упала на мерзлый снег. Ящик сорвался с края платформы, сильно ударил ее в грудь. Анна вскрикнула, глухо застонала, пыталась подняться и не могла.

Мария бросилась на помощь, подхватила ее за плечи, крикнула в темную, холодную ночь:

— Эй, люди! Помогите!

Вскоре прибежали рабочие, появился и Косачев. Он поднял Анну на руки, понес к костру.

— Аннушка! Аня! Больно тебе? Потерпи, милая! Слышишь меня, Аннушка?

Но Анна не слышала мужа, не отвечала. Молчала, закрыв глаза. Умолкла навсегда. Косачев не опускал ее с рук, нес куда-то в степь, шагал мимо костров, мимо усталых, измученных людей.

Похоронили Анну в мерзлой земле, разбитой на крупные угловатые комья.

Косачев стоял у края могилы, прикрывая полой пальто озябшую дочку. На его суровом лице леденели слезы, ветер сердито трепал жесткие волосы на непокрытой голове.

Тамара неутешно плакала, хрипло кричала:

— Мамочка! Ма-ма!

Ни ласковые причитания Марии Емельяновны, ни добрый, сочувствующий взгляд Никифора Шкуратова не могли успокоить девочку, остановить ее рыданий…

— Поплачь, Тамарочка, поплачь, — говорила Мария Емельяновна. — Прощайся с мамой.

Девочка прижималась к отцу, плакала.

Вернувшись из Москвы, Косачев прямо из аэропорта заехал на завод и, несмотря на поздний час, позвонил домой секретарю парткома Уломову и главному инженеру Водникову, сказал, что в ЦК одобрили предложение и поручили заводу немедленно начать работы.

— Утром соберемся у меня, обмозгуем, как действовать дальше. Теперь надо рассматривать это дело как правительственное задание. Подробности расскажу при встрече.

Сидя в кабинете, он почувствовал усталость, решил не ехать домой, остаться на заводе, отдохнуть часа два на диване, потом поработать, просмотреть срочные бумаги, кое-что обдумать к завтрашнему разговору. Взял папку с неразобранной почтой, включил репродуктор, присел на диван. Усевшись поудобнее, решил взглянуть на сводку за прошедшую неделю. Мысли рассеивались, строчки прыгали и расплывались. Он вдруг забеспокоился от какой-то неприятной тяжести в затылке, ощутил неподвижную свинцовость во всем теле. Через силу поднялся, подошел к окну, распахнул раму и, когда в кабинет ворвался холодный морозный воздух, облегченно вздохнул, подставил лицо под освежающую струю. Сквозной ветерок колыхнул его волосы, остудил вспотевший лоб. Хорошо и приятно было стоять у раскрытого окна, дышать полной грудью. Вмиг отлегло от сердца, полегчало.