В темных религиозных лучах. Вместо послесловия
Шрифт:
«Пассажир. Я только — пассажир. Что я могу? что прикажу?..» — «Взяли билет и сидите, сударь», — ответит он мне: — «Рига — Петербург; сели в Риге, высадитесь в Петербурге, вот и все. И молчите до времени».
«До времени, до времени», — обиделся я. И у пр. Даниила сказано: «Будет три времени и пол-времени». Чт'o такое «пол-времени» — я никогда не мог понять, и подсмеивался неуклюжести, верно, семинарского перевода. «Ну, Христос проповедовал три года с половиной: так чт'o же это, «три времени и пол-времени, что ли…?!» «И мерзость запустения станет на месте святе…» — «Ну, хорошо, конечно — мерзость запустения, когда одна Стена плача осталась, около которой ревут виленские пейсы и ковенские торгаши». «И жертвоприношения прекратятся…» — «Ну, и прекратились». «И сойдет Он в храм и сядет на престоле и будет вместо всякого рекомого Бога». — «Ну, так ведь это события пришествия Христа, рассказанные согласно у Рудакова и Иловайского. Какой глупый сон. Что же дальше-то?!».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«А то же, — будто крикнул мне кто-то, — что не посмотрели барометр и бух в море. И вот одни щепки».
«От кого щепки?» — переспросил я невольно и оглянулся, точно со мной говорил кто-то живой. Но никого не было. «Да чт'o это, галлюцинация, что ли?»
— «Ничего не галлюцинация, а действительность». Но я не хотел такой действительности и всеми силами начинал теперь верить, что — галлюцинация. «Светопреставление?»
Ребенок пищал в щелку.
…Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре,
Закружились бесы разны
Будто листья в ноябре.
. . . . . . . . . . . .
Сколько их! Куда их гонят?
Что так жалобно поют?..
. . . . . . . . . . . .
Море вдруг осветилось. Стала полная луна. «Луна… Астарта… Милая»… На месте судна ничего не было.