Чтение онлайн

— Нет, я серьезно прошу тебя, депутат, перестань. Стрипайтис стал серьезным.

— Какого черта тебя передергивает? Я помню, на тебя и в Калнинай нападали корчи. Неужели ни заграница, ни академия тебя не излечили?

Васарис горько улыбнулся.

— Напротив, брат. В Калнинай я только предчувствовал свою болезнь, а теперь, должно быть, переживаю кризис.

Стрипайтис сильно затянулся папиросой, видимо, он напряженно думал.

— Помнишь наш разговор в тот вечер перед моим отъездом? — спросил он. — Тогда я переживал кризис, а ты стремился к совершенству. Теперь болеешь ты, а я здоров. Выздоровеешь и ты.

Васарис ничего не отвечал, а Стрипайтис прислонился к спинке кровати и, прищурив глазки, всматривался в его лицо. Наконец он выпустил струйку дыма и как ни в чем не бывало преспокойным тоном спросил:

— Слушай, Людас, ты служишь обедни?

— Служу, — глухо ответил Васарис.

— А исповеди принимаешь?

— Изредка.

— А сам ходишь к исповеди?

— А ты?

— Я хожу.

— Хожу и я.

Оба лгали, потому что ни тот, ни другой не ходили к исповеди. Стрипайтис опять затянулся и неожиданно залился долгим, дробным смехом:

— Видишь, какая я сволочь, хотел у тебя выведать, а про себя все скрыть. Людас, а ведь я не хожу к исповеди. Думаю, и ты не ходишь.

— Ну и нечего радоваться, — раздраженно ответил Васарис.

— Как нечего? Я ведь депутат католической фракции, а ты — директор католической гимназии.

Васарис почувствовал такое омерзение и к себе и к Стрипайтису, что ему захотелось выставить его за дверь и уйти, куда глаза глядят.

Но Стрипайтис совершенно спокойно курил и продолжал философствовать:

— Видишь ли, я смотрю на это так: кому какое дело, как я верю и что у меня на совести. Работаю честно — и ладно. Служил в приходе викарием — исповедовал богомолок, читал проповеди; теперь меня выбрали в сейм, и я защищаю интересы церкви, выполняю партийную программу, борюсь с социалистами. И ты так делай. Директорствуй, воспитывай ребят в христианском духе, а веруй и поступай, как хочешь. Только избегай scandalisare parvulos [184] . Это единственное непреложное правило жизни. Если его не нарушишь, ни единый волос не упадет с твоей головы. Думаешь, мы одни такие?

— Мошенников всегда было достаточно, но зачем прятаться за других?

— Знаешь, Людас, мне кажется, мы многое усложняем и сами себе затягиваем петлю на шее. Особенно ты. Ну какого черта тебе сокрушаться? Ты талантливый поэт, всеми уважаемый человек, место у тебя неплохое, живи и радуйся! Если одному скучно, — приручи какую-нибудь дамочку, хотя бы эту чертовку Генулене. Она на тебя, как кот на сало, поглядывает. Пользуйся жизнью, не будь простофилей.

— Спасибо за совет. Я его слышу не впервые и не от тебя одного.

— Ну и отлично! Чем чаще будешь слушать, тем скорей убедишься.

Визит Стрипайтиса не улучшил настроения Васариса. В цинично откровенных словах депутата он слышал отзвук собственных мыслей, видел собственный, хотя искаженный, образ, и перед его глазами вставала мрачная перспектива дальнейшей жизни: свыкнуться, обрасти мхом, пойти ко дну, задохнуться.

В словах депутата была большая психологическая правда: «чем чаще будешь слушать советы, тем скорей убедишься», — так он говорил. И как ни сопротивлялся Васарис советам Стрипайтиса, все же после этого разговора на душе у него чуть-чуть полегчало: «Ведь не я один такой… Такова жизнь…»

Возможно, что если бы он дружил с одним Стрипайтисом, держался веселой компании, в которой пили, флиртовали и беззаботно проводили время, не мучаясь вопросами совести, то свыкся бы со своим положением или, как говорил Стрипайтис, «убедился бы». Но Васарис постоянно встречался с людьми, бередившими его рану.

Адвокат Индрулис, у которого он все еще жил, был человек передовой, но, как правильно охарактеризовал его Варненас, с тяжелым характером, зачастую мелочный и придирчивый. Он любил затевать споры, в ходе которых обнаруживалась двойственная позиция Васариса. Последний не мог, а иногда и не хотел высказываться искренне и должен был изворачиваться или просто лгать.

— Черт бы побрал твоих католиков! — кричал иногда Индрулис, врываясь с газетой к Васарису. — Послушай, какой законопроект проводят в сейме христианские демократы. Положительно, режим этих настоятелей и пономарей задушит в Литве всякую инициативу, всякую мало-мальски свободную мысль.

Он читал вслух газету и настойчиво спрашивал мнения Васариса. Если Васарис выступал в защиту законопроекта, то Индрулис принимался спорить, а если Васарис соглашался, то он удивлялся и иронизировал:

— И это ты говоришь? Ты — ксендз и директор католической гимназии! Как же ты можешь оставаться ксендзом, если у тебя такие взгляды?

Еще тяжелей бывало, когда Индрулис затевал спор по вопросам веры и мировоззрения.

— Объясни мне, Людас, как богослов, ты это должен знать. В священном писании говорится, что бог сначала сотворил свет, а потом солнце, луну и звезды, а в другом месте — что Иисус Навин остановил солнце на небе. Так что же, он остановил круговращение земли, что ли? Вообще, как вы объясняете такие абсурдные противоречия на уроках естествознания?

— Есть о чем думать, — отговаривался Васарис. — Я такими пустяками не интересуюсь, это задача для гимназистов. В священном писании следует искать истин морали и веры, а не законы природы.

Индрулис обижался и старался побольнее задеть Васариса. Например, он говорил:

— Все-таки, Людас, в тебе немало иезуитизма. Насколько я заметил, ты уже научился ловко изворачиваться, а в гимназии был правдивым, прямодушным мальчиком. Испортили тебя духовные науки.

Однажды на этой почве они почти всерьез рассорились. Индрулис заспорил на тему об исповеди. Васарис стал доказывать, что это таинство необходимо и рационально. Тогда адвокат перевел разговор на практику самих ксендзов, и по кое-каким его выражениям можно было предположить, что он слышал беседу Стрипайтиса с Васарисом.

— Все вы так, — иронически улыбаясь и пощипывая бородку, говорил Индрулис. — Учите одному, а делаете другое. За примером ходить недалеко. Взять хотя бы твоего приятеля Стрипайтиса. Я весьма сомневаюсь в том, что он ходит к исповеди, и что ему дорого то, что он отстаивает с трибуны сейма. Кроме того, он еще грубиян и бахвал. Вообрази, однажды расхвастался, будто он нравится Ауксе. Ну, не балбес ли?

Васариса осенила ехидная мысль, и он сказал, будто что-то вспомнив:

— A propos [185] , ты говорил мне, что Ауксе твоя невеста. Ведь это тоже хвастовство…