Чтение онлайн

Ксендз Рамутис, заметив, что его слова произвели сильное впечатление на Васариса, решил не успокаиваться и впредь укреплять своего колеблющегося собрата, вдохнуть в него дух священства. Вскоре после этой прогулки он счал уговаривать Васариса чтобы тот больше не брал книг из помещичьей библиотеки. Он пустил в ход все свое красноречие, чтобы подчеркнуть значение чтения и влияние книг. Особенно сурово обрушился он на беллетристику. Это чисто светский жанр, почти без исключений неприемлемый для духовенства. Даже в самых лучших романах встречаются непристойные описания, а ничто так не грязнит воображение, как подобные описания. Романы, подобно неким микробам, заражают и наше подсознание, оттого мы и вообразить не можем, насколько губительно их воздействие.

Васарису не стоило труда отказаться от библиотеки, так как он прочел почти все, что было там ценного. Теперь Рамутис завалил его своими книгами. Прежде всего он стал давать ему произведения, имеющие то или иное отношение к искусству и литературе. Особенно рекомендовал он сочинения епископа Недзялковского, этого «епископа-литератора, епископа-художника и критика», трактующие вопросы искусства и этики.

В это же время Рамутис задумал помочь Васарису возобновить и духовные упражнения. Однажды после долгих рассуждений о значении медитаций, он предложил ему следующее:

— Знаешь что, Людас, было бы прекрасно, если бы мы вдвоем выполняли медитации. Настоятеля я уж не трогаю, потому что у него свои давнишние привычки и методы, и с ним не сговоришься. Мы с тобой — дело другое. Я это практиковал в других приходах, и все были довольны. Коллективная молитва — большая поддержка в жизни священника.

Васарис был индивидуалист и любил все делать в одиночку. Коллективные медитации в семинарии у него редко получались. Чаще всего он во время них засыпал или думал о чем-нибудь постороннем. И теперь он очень неохотно согласился на предложение Рамутиса, но как можно было возразить набожному коллеге?

Рамутис придерживался установленного и довольно строгого распорядка, который предложил соблюдать и Васарису. Вставать в шесть часов утра, в половине седьмого — медитация, чтение утренних молитв, Prima и Tertia. Затем — костельные дела и богослужение. После завтрака — домашние занятия, изучение богословия, кое-когда продолжительные прогулки, так как они полезны для здоровья и помогают знакомиться с людьми. Перед обедом Sexta и Nona [142] . После обеда — посещение sanctissimum и прогулка. Затем — Vesperes и Completorium. До ужина — домашние занятия. После ужина — чтение священного писания и книг духовного содержания, затем Matutinum и Laudes [143] к следующему дню. В этот распорядок входило и чтение молитв по четкам, которому можно было предаваться и на прогулке и во время поездок к больным или вообще в часы досуга.

Ксендз Рамутис неуклонно соблюдал этот распорядок и внушал Васарису, что упорядоченное пользование временем — лучший способ закалить волю и характер и избежать душевной и физической вялости. Васарис достаточно наслушался об этом в семинарии и знал, что это справедливо. Но выполнять это на практике было делом нелегким, особенно когда во все вмешивался Рамутис.

Ровно в половине седьмого он уже стучался в дверь и звал на медитацию. В этот час было еще темно и холодно. В комнате Рамутиса на столе горела лампа. Оба становились на колени, читали «Veni sancte spiritus» [144] , садились на жесткие стулья, и Рамутис принимался за чтение медитации, время от времени становясь на колени. Васариса неодолимо клонило ко сну… На другой день читал он, а слушал Рамутис. Остальные пункты дневного распорядка они выполняли по отдельности, но Васарис постоянно чувствовал над собой неусыпный надзор коллеги. А частенько слышал и напоминания, что теперь пора приниматься за то-то…

За какие-нибудь две недели опека Рамутиса успела надоесть ему до смерти. Каждый совет не в меру усердного викария раздражал и злил его. Согласно принятому ими режиму они должны были ложиться в десять часов. Но Васарис часто просиживал за чтением до полуночи. Вставать зимой в шесть часов было ему не под силу, и он оставался в постели. Тогда Рамутис озабоченно спрашивал, не заболел ли он, а узнав причину его неаккуратности, опечаливался и весь день оставался меланхолически-молчаливым. Иногда у Васариса до самого вечера оставался непрочитанным бревиарий, начиная с «Matutinum», и тогда он убегал к себе с восклицанием:

— Ох, меня еще ждет бревиарий с «Alperi, domine» [145] , придется поторопиться…

Тогда Рамутис мягко журил его за такое упущение, и у Васариса все чаще возникало злобное желание подразнить благочестивого ксендза. Чувство антипатии, возникшее у него в первые дни знакомства, становилось все сильнее. Рамутис замечал это, огорчался, но не знал, чем объяснить охлаждение молодого друга.

Еще больше он встревожился, увидев, что Васарис исповедуется реже, чем через две недели, и однажды указал ему, как это дурно, когда ксендз слишком медлит с исповедью. Но Васарис упрямо промолчал, и по-видимому это внушение не проняло его. Наконец однажды ксендз Рамутис снова увидел его возвращающимся из усадьбы со связкой книг под мышкой. Сколько прекрасных основательных трудов было в шкафу Рамутиса, а этот упрямец еще в руки не брал их…

Пролетели два месяца после отъезда баронессы, и в памяти Васариса снова стал оживать образ госпожи Бразгене.

Отдыхая тихими долгими зимними вечерами от аскетических проповедей ксендза Рамутиса, он вызывал в воображении множество милых, прелестных мгновений из семинарских времен, когда знакомство с черноглазой своенравной Люце так волновало его, служило источником наивных мечтаний, угрызений совести и душевных терзаний. Любил вспоминать он и о своем последнем посещении госпожи Бразгене в Науяполисе. Как въявь стояла она перед его глазами — немного пополневшая, но еще более красивая, нежная, открытая. Вспоминал он и высказывания Лайбиса — теперь они не казались ему такими парадоксальными, как в тот раз.

Потом он мысленно видел себя в усадьбе и рисовал в воображении баронессу рядом с Люце, сравнивал их, но и та и другая были ему по-своему дороги. Сейчас его больше притягивала и пленяла баронесса, а всякий раз при воспоминании о ней он испытывал тревогу и желание увидеть ее снова. А госпожа Бразгене привлекала его как приятное переживание прошлого, как близкая, родная душа. После отъезда баронессы он чувствовал себя в Калнинай одиноким-одиноким, он тосковал о человеке, с которым мог бы откровенничать без всякого стеснения. Таким человеком была одна Люце. И Васарис стал ждать случая съездить в Науяполис.

Такой случай представился на масленицу. Он собирался в город, точно на большой праздник, точно на торжество, какого давно не бывало в его серой калнинской жизни. Впечатления этого дня надолго врезались в его память.

Была еще зима, но вся природа ощущала дыхание близящейся весны. Небо как будто стало глубже и синее, воздух — мягче, а солнце успело согнать снег с холмов и открытых полянок. Стояли чудесные, веселые дни масленицы, когда укатанный санный путь соблазняет молодежь прокатиться в гости, а стариков — накинуть тулуп, выйти на солнышко, поглядеть на небо и подкрепиться надеждой еще разок дождаться весны.

Ксендз Васарис, тепло закутанный, сидел в санках, наблюдал окружающие картины и высчитывал сроки прихода весны. Мягкий сырой западный ветер довольно сильно пощипывал лицо, но это уже было не режущее дуновение зимы. Еще месяц — и на месте снежного покрова покажутся первые ростки зелени.

В городе Васарис счел своим долгом явиться к прелату Гирвидасу, который никогда не упускал возможности порасспросить каждого приезжающего из дальнего прихода ксендза, как у них идут дела.

Прелат, как всегда, принял Васариса весьма приветливо, усадил в своем кабинете, угостил папиросами и начал с вопросов «как живется?» и «что слышно нового?»