В тени Холокоста. Дневник Рении
Шрифт:
7 апреля 1939 г.
Все так же печально… до слез… тяжело на сердце. У меня нет нового пальто, а это старое и изношенное. У меня нет новых туфель, как у всех моих подруг. И пусть я успокаиваю себя тем, что у меня есть приятные мысли и хорошие мечты о будущем, мне все равно грустно. Весь Пшемысль принарядился, каждый поблескивает издалека своими новыми, особыми туфлями (это видно по подошве и когда слышишь там и тут: «Ух, волдыри!»). У всех торжественные лица, как в праздничные дни. Просто не знаю, почему это праздничное настроение напоминает мне о том времени, когда шли учения на случай бомбежки.
– Господин Штайнер, говорю вам, что за фарс! Они меня сделали каким-то комендантом, сударь. Я целыми днями бегаю как безголовая курица, сударь. И я даже не знаю, что к чему!
– Да, да. Комедиант на старости лет. Что же еще?
Такие разговоры можно слышать повсюду в городе.
– Дорогой друг, позвольте вам сказать, попахивает войной.
– Угу. Близится конец света… Слышал что-то про бомбы. Но, говорят, что войны не будет, друг мой, что просто они пытаются нападать друг на друга, одни снизу, другие сверху.
– Говорите, не будет войны?! А я думаю, война будет. Вы, друг мой, не знаете, но плакаты развешивают всегда перед войной. Они приходят и уходят, а потом, друг мой, вдруг раз – и начитается война.
С:
– Сирены?! Тревога! Выключите свет! Задерните занавески на окнах! Казя, возьми сковородку и бей по ней, быстро, – вопит комендант.
Н:
– О чем вы говорите, дорогой сосед? Ясно сказано, что в случае тревоги надо стучать по рельсу, – говорит сосед.
Сосед 2:
– Какого черта? Вы что, с ума сошли? В случае тревоги ничего не надо делать, просто тихо стоять в воротах.
С:
– Кажется, я здесь комендант, и я знаю, что делать! Ну вот, пожалуйста, везде бьют гонги, Казя! Сковородка и рельс, бей по обоим.
Н:
– А что насчет нарукавной повязки?
С:
– Простите?! Не говорите мне, что делать. Если будете все время со мной спорить, я немедленно подам старшему по дому прошение об отставке. А вам, разумеется, придется заплатить штраф.
Соседка:
– Тише! Я только детей уложила, а вы такой шум подняли. Что происходит? Нужен порядок. Дайте порядочным людям спокойно жить. Вы комендант, а вместо того чтобы обеспечить покой и тишину, вы шумите на всю округу, будите детей, поднимаете с постели порядочных людей.
С:
– Милая дама, была тревога…
Соседка 3:
– Какая тревога, какая тревога? Пани Петрожкова, вы ее слышали? Я только что смогла уложить детей. Генё болен, доктор сказал, ему нужен покой. А тут суматоха на весь дом среди ночи. Неслыханно! Вы когда-нибудь слышали о таком?
Пани Петрожкова:
– Да, дорогая, настоящий переполох.
Сосед 2:
– Говорил я вам, что надо стоять тихо и ждать, пока…
Зося:
– У мамы мигрень. Она сказала, чтобы вы немедленно замолчали, или она вызовет полицию.
С:
– Я здесь комендант, ответственность на мне, так что я делаю, что считаю нужным, и меня не волнуют какие-то болезни. Казя, еще удар по бочке!
Констебль:
– Что здесь происходит? Разойдитесь по квартирам. Тревога давно кончилась. Сколько крика! Шум! Беру на заметку. Все жители дома 13 по улице Несчесливска заплатят штраф за то, что устроили шум.
П:
– Вот так комендант!
4 мая 1939 г.
Давно ничего тебе не рассказывала. Почему? А я знаю – почему? Я сейчас учу французский и еду к Ерщине [11] . Написала работу по романской живописи и теперь планирую, вернее, уже начала писать немецкий текст. Вчера, 3 мая, участвовала в марше, поэтому сегодня мне нездоровится. Вымокла под дождем. После нашего последнего разговора многое изменилось. Мама и Арианка уехали в Лодзь. Я в плохих отношениях с Брюхлой. Она не стала меня экзаменовать по греческому и сказала директору, что я все время только болтаюсь с Норой. Это мне рассказала Ирка, но Ирка любит сплетничать. Был школьный вечер, но я не ходила. Луна, наоборот, выпендривалась как могла. Почему-то эта идиотка вообразила, что она моя соперница! Моя соперница! Мне дела нет до ее выступления. Нет, мне совершенно все равно, просто мне кое-что об этом известно. Не могу сказать, что я хвастаюсь. Чувствую, что однажды она станет артисткой кабаре (это видно по ее волосам и движениям), а у меня другие планы (я так думаю), так что наши пути не пересекутся, и глупо говорить, что Луна может быть моей соперницей. Сегодня я объявляю войну – внутреннюю войну. Я ей вчера сказала об этом, и я не отступлю. А случилось то, что она не давала мне сесть в том ряду, где мое место. В конце концов прибыла староста и сказала, чтобы я с ней, то есть с Луной, поменялась местами. Она мне говорит: «Я знала, что ты права, но мне хотелось сделать тебе назло!» Мне назло! Ха, ха, ха, да это просто смешно. Она, которая ничего без меня не может по латыни и вообще. Так что я ей сказала: «Ты мне хотела сделать назло, так теперь запомни, что я тебе тоже буду стараться делать назло». Именно так я буду делать, до конца, потому что я так хочу.
11
Станислав Ерщина – специалист по полонистике, преподаватель, основатель и директор педагогического колледжа в польском городе Кельце.
7 мая 1939 г.
Май. Это очень странный май. Такой грустный… Бр-р-р …Идет дождь. Подумать только, уже май, май, а я еще не видела ни одного дерева в цвету, не чувствовала запах просыпающихся полей, моих полей… Дождь. Хорошо, что дождь. В последнее время я люблю дождь, потому что я знаю, что там было так же, когда шел дождь. Вчера я ходила на вечеринку, а потом болтала с Норой о том о сем, о разных целях в жизни людей, о пользе учения. Я очень люблю разговаривать, когда знаю, что человек меня понимает…
Над улицей встала луна —Небесный ночник для мечтателей.А улица и не заметила —Бессонного шума полна.Бежит все, бежит без оглядки:Цок-цок – каблуки по брусчатке.БеспрерывныйРитм колес,Маячок такси.По стальным путям скользитРадостный трамвай.Остановится, вздохнет:«Заходи давай!»И исчезнут в одночасьеЛюди с отстановки,И поедут восвояси, близко-далекоНа трамвае красном.А за ним бежит по небуОгонек луны.Но ее лучи в рекламномСвете не видны.И глядит луна, как людиВ уплывающем трамваеУходящий день везут.И луну не замечают,Высоко она, в печали:Слишком яркая, большаяУлица внизу.Я смотрю на мир из моего окна,А в окне все та же улица видна:Нежно прижимаются водостоки к стенам,Магазины – те же, крыши – неизменны,И дрога так же от дождя блестит,И в соседних окнах вечно тот же вид:Вот адвокат и дочка его,Вот дворник в каморке, а выше – аптекарь;Вот дама седая на третьем,А это – девчушка,Все время – с игрушкой:То кукла, то клоун.И ставни они открывают словноПо расписаниюИ смотрят на те же дома,На те же витрины, на вывески красные.Не движется улица – словно во сне.И только прохожие – разные.18 июня 1939 г.
Сегодня у меня день рождения. Не хочу думать ни о чем грустном, о том, что там меня нет… Тссс! Так что вместо этого я думаю, что полезного я сделала за свою жизнь.
A voice, “None.”Me, “I get good grades at school.”Voice, “You haven’t earned it. What else?”Me, “Nothing. I really want to go to France.”Voice, “You want to be famous?”Me, “I’d like to be famous, but I won’t be.So I want to be happy, very happy.” Голос внутри меня: «А ничего!»Я: «Но как же отличные оценки в школе?»Голос: «Незаслуженно это все. Что еще-то?»Я: «Ничего. Зато я мечтаю поехать во Францию».Голос: «Может, ты еще и знаменитой хочешь стать?»Я: «Хочу! Но вряд ли стану.А вот счастливой – буду! Самой счастливой!»Завтра конец учебного года, а мне все равно. Совсем… Совсем… Совсем.
Мне снова очень нравится Эржина, а Брюхла меньше. Норе об этом не сказала, не хочу ее волновать. Завтра я тебе расскажу о нашей поездке.
Если бы крылья были у нас,А у каждого камня – душа,Мир сошел бы с ума тот же час,Солнце с неба упало, как шар;Люди в танце кружились бы: раз-два-три-раз,И потоп начался, и пожар!Нам бы скорости в музыку эту —И из темного мира печалиУлетели бы к небу и свету,За земные границы умчались,Унеслись за земные пределыВ торжестве этой силы крылатойИ летали в искрящеся-белом:За спиною – красивые крылья.Пусть же время летит оголтело,Время света, что сделалось быльюДо мгновенья, как в зябком бессильиМы замедлим полет.До того, как устанем, угаснемИ время придет —Падать.