Чтение онлайн

Эта фраза после внутриполитической смены власти в 1969 году была претворена в практическую политику. На ней основаны восточные договоры ранних шестидесятых годов, то есть договоры с Москвой и с Варшавой, по которым послевоенные границы, в том числе границы между Федеративной республикой ГДР, между ГДР и Польшей были объявлены неприкасаемыми; соглашение четырёх держав по Берлину, в котором была гарантирована свобода Западного Берлина на срок пребывания его западных держав–защитников на договорной основе также и Советским Союзом; и в заключение Договор об основах взаимоотношений между Федеративной республикой и ГДР, по которому оба германских государства фактически взаимно признали друг друга.

Восточные договоры, посредством которых Федеративная республика де–факто заключила мир со своими восточными соседями, означают отказ от многих существовавших ранее надежд и мечтаний; для многих всё еще болезненный отказ. Следует также признать, что исполнились не все надежды, которые были связаны с договорами. В особенности от признания ГДР многие надеялись на «перемену вследствие сближения». Этого не произошло. ГДР остаётся тем, чем она была, и отношения обоих германских государств остаются осторожными, недоверчивыми и холодными. Это легко объяснить; потому что как теперь обстоят дела, ГДР должна опасаться дружбы с Федеративной республикой почти что более, чем вражды с ней. Против вражды её защищает объединение с Советским Союзом. Против внутреннего размягчения, которое могло бы получиться из чересчур задушевной дружбы — то есть «перемены вследствие сближения» — её не может защитить никакой союз. Против этого она должна сама собственной политикой предусмотреть неприступные границы.

Кто же все же надеялся от признания ГДР, кружным путём, на своего рода воссоединение — или столько перемены путём сближения, что оно заменило бы формальное воссоединение и в определённой степени сделало бы его избыточным — тот был разочарован. Мир, который Федеративная республика заключила с Востоком, остаётся миром «статус–кво», который признаёт положение дел, как есть. Тем не менее, он остаётся плодотворным, безусловно необходимым, просто потому что это мир. Он многим немцам даровал существенные человеческие облегчения: снова существует живое движение посещений и путешествий в направлении Запад — Восток, также определённое ограниченное семейное перемещение в направлении Восток — Запад, и к этому беспрепятственное транзитное движение между Федеративной республикой и Западным Берлином. Внутригерманская торговля процветает.

Однако гораздо важнее то, что с заключением восточных договоров из отношений участвующих государств, в том числе германских государств, исчез элемент взаимной угрозы. Германия больше не является международным предметом конфликтов и очагом кризисов, и опасность того, что с германской земли — к примеру, из Берлина — может выйти новая война, что в пятидесятые и в шестидесятые годы было остро насущным или казалось таковым, не беспокоит более никого. Да, с тех пор, как Федеративная республика заключила мир с Востоком, даже стало возможным принцип отказа от применения силы, положенный в основу германских восточных договоров, распространить на всю Европу: в Хельсинкской декларации, которую подписали 35 наций, в том числе Соединённые Штаты и Советский Союз, и которую можно без искажения назвать своего рода европейским мирным урегулированием — или заменой мирного урегулирования.

Несомненно, как учит горький исторический опыт, мирные договоры не являются гарантией мира. Однако бросается в глаза, что со времени урегулирования германского вопроса самими немцами Европа превратилась в самый свободный от кризисов регион мира. В то время, как на Ближнем и Среднем Востоке, в Юго — Восточной Азии, в Африке, в Центральной и Южной Америке один за другим происходят государственные перевороты и революции, нет числа неразрешённым конфликтам и военным столкновениям, в Европе царит прочный мир, и не предвидится никакой причины для войны. И это действительно так, хотя (или как раз потому, что) Европа поделена между двумя системами союзов. Да, сегодня можно себе представить то, что ещё недавно было невообразимым: что даже в случае несчастья, что обе сверхдержавы однажды будут прямо втянуты в одну из многих неевропейских войн, они не сделают из их локального столкновения мировой войны, а оставят Европу зоной мира — как они уже сегодня поступают в случае войн своих «заместителей».

Разумеется, Европа не остаётся — и тем самым также и разделённая Германия — не затронутой этими продолжающимися и в последние годы снова усиливающимися конфликтами супердержав во внеевропейском мире, и отсюда возникают проблемы, с которыми сегодня в основном приходится иметь дело во внешней политике Федеративной республики.

Германские восточные договоры пришлись на время, в котором обе сверхдержавы старались ослабить напряжённость в своих отношениях. Это сделало для немцев относительно лёгким делом — объединить политики западных союзов и отношений с Востоком. Да, можно сказать, что новая германская восточная политика тогда также была наилучшей западной политикой, какую могли делать немцы. Они тем самым пришли в соответствие с основным течением американской политики, направленной на ослабление напряжённости с другой сверхдержавой, и таким образом они могли идти в ногу с Америкой на протяжении почти всех семидесятых годов.

Между тем теперь это теперь происходит уже не в той же мере. Хотя между Америкой и Россией в Европе и сегодня ещё нет острого предмета конфликта; и сегодня вероятно американцы в глубине души не против того, что немцы больше не ждут от американцев объединения Германии, которого они не могут добиться без мировой войны, и что больше не существует Берлинского кризиса. Однако обе сверхдержавы конкурируют и соперничают не только в Европе. Они находятся, в том числе и после того, как здесь была улажена холодная война, в постоянной глобальной позиционной борьбе, которая поставляет богатый материал для брожения в так называемом третьем мире.

В семидесятые годы, после поражения во Вьетнаме, американцы на пару лет устали от этой позиционной войны, они ошибочно приняли европейский мир за мир во всём мире, они, грубо говоря, немного заснули. И вследствие этого русские без сопротивления выиграли несколько позиций: Южный Йемен, Ангола, Эфиопия, наконец, Афганистан. Вступлением в Афганистан американцы были разбужены, и с тех пор они снова находятся в настрое на холодную войну. Русские, которых они во времена Кеннеди и Киссинджера уже рассматривали почти как партнеров — «партнёров по безопасности» — снова стали для них противниками, почти что уже снова врагами, против которых они не только очень сильно вооружаются, но на которых они хотели бы также оказывать давление при помощи торговых санкций. И в обоих случаях они желают, чтобы союзники соучаствовали, устраивает это их или нет.

Однако это часто их вовсе не устраивает, и отсюда происходят нынешние напряжения в западном союзе. Европейские союзники США не понимают, почему они должны принимать участие в каждом неожиданном повороте американской политики, как подразделение солдат. Это не означает, что у них есть намерение вырваться из западной системы союзов; и меньше всего Федеративная республика, для которой эта система союзов всё ещё образует неотъемлемую основу существования и безопасности и будет далее образовывать на сколь угодно обозримое будущее. Хотя есть люди, которые в частных разговорах выражают мнение, что союзы направлены против опасности, которой больше не существует. Ведь из Москвы уже долгое время нам никто больше не угрожает, говорят они; русским больше ничего не нужно от Федеративной республики. Это наверняка так лишь при существующих условиях, то есть — пока существует западный союз и пока война Советского Союза против Федеративной республики означала бы для него также войну против Америки.

Нет, Федеративная республика ни в коем случае не может и не будет изменять союзу с американцами. Тогда возможно это сделают американцы, если очень разгневаются на строптивость союзников? Американский посол в Бонне пару раз сказал, что если американские войска в Федеративной республике больше нежеланны, то они могли бы их вывести. Но, во–первых, это не соответствует истине, что большинству немцев в Федеративной республике американские войска больше нежелательны; а во–вторых, американцы здесь не ради наших прекрасных глаз. Они бы трижды взвесили — выводить ли им свои войска из Федеративной республики, даже если однажды наступит недобрый день, когда для большинства они станут в ней непопулярными. Потому что тем самым им придётся бросить всю свою упорно строившуюся десятилетиями военную позицию в Европе — самую безопасную и одновременно самую мирную позицию, какую они имеют в мире — и подвергнуться риску, что советское влияние распространится до Атлантики. Американцы не столь безрассудны.

Нет, союзу НАТО ничего не угрожает, и это хорошо. В конце концов, он теперь на протяжении человеческой жизни обеспечивал основу безопасности для Западной Европы и гарантию мира для всей Европы. Однако как раз поскольку это так, нам не нужно при каждом германо–американском или европейско–американском домашнем скандале нервничать и принимать безусловное участие в каждом изменении американской внешней политики. Не будем забывать одно: НАТО — это не супергосударство; оно вовсе не глобальный защитный и наступательный союз, а это региональный оборонительный союз, не более и не менее. Этот урок нам наглядно преподала как раз Америка в последнем Берлинском кризисе. Афганистан нас, как союзников по НАТО, не касается — ведь это находится за пределами области союза — и даже Польша нам в этом качестве не подходит, поскольку любое вмешательство там не было бы больше обороной, а стало бы нападением. Мы держимся за союз, потому что он наш самый крепкий и последний якорь спасения; но мы также хотим мира с Востоком, пока Восток нас оставляет в мире — что он ведь делает уже более десяти лет. Обе стороны не только заключили соглашения; в длительной перспективе они дополняют друг друга и являются необходимыми. Во всяком случае, это политический курс, который настоятельно выводится из пограничного положения Федеративной республики.