Чтение онлайн

Между пожилым человеком и маленьким молчаливым ребенком возникли прочные узы симпатии и взаимопонимания. Только он один смог понять, как ребенок может страдать от душевных переживаний и тоски по родине. Девочка была еще слишком мала, она особенно остро чувствовала одиночество и потребность в нежности, а она в избытке имелась у старика, глубоко упрятанная под внешней строгостью и вспыльчивым характером.

Джони, Сабрина, Винтер… Каждый из них, в свою очередь, был из всей семьи единственным, кто никогда не боялся его, и теперь здесь снова, в третьем поколении, он нашел того, кого можно полюбить, а Шарлотта и Джулия с ужасом увидели, что их худшие опасения сбываются.

Зобейда была еще одним, даже большим источником постоянного раздражения, и они прилагали все усилия, чтобы отправить ее обратно, на родину. Ее необычный внешний вид, иностранная речь, величавая молчаливость и прямодушная преданность дочери Сабрины невыносимо раздражали Шарлотту. «Постоянное неотступное прислуживание ребенку только создаст у него впечатление собственной значимости, что не годится для такой малышки. Все, что ей нужно, это английская гувернантка, которая будет строга и последовательна с ней», — говорила Шарлотта своему свекру. Прислуга тоже сторонилась молчаливой, темнокожей женщины и жаловалась, что она «вызывает у них страх».

Однако Эрл не позволил убедить себя отослать ее прочь. Ее любовь к его маленькой правнучке была настолько глубокой и сильной, что она отправилась в добровольную ссылку вдали от своей родины и своего народа, и он не мог не восхищаться этим. В любом случае, сказал Эрл, Винтер будет нуждаться в личной служанке, и, по его мнению, один добровольный помощник стоит больше, чем трое, работающих по принуждению. Таким образом, Зобейда осталась, становясь все более и более молчаливой с каждым прожитым годом и старея на удивление быстро, как это бывает у восточных женщин. Однако, будучи молчаливой с остальными, она часто разговаривала с Винтер на своем языке, и всегда о Гулаб-Махале: «Когда-нибудь, — обещала Зобейда, успокаивая одинокого и тоскующего по родине ребенка, — мы вернемся в Гулаб-Махал, и тогда у нас все пойдет хорошо».

Последующие несколько лет жизни Винтер не были полностью несчастливыми, так как, помимо своего прадеда и Зобейды, ей перепадало немного любви и внимания. Но только в обществе этих двух людей, которые любили ее, проявлялись свойства ее характера, заслуживающие нежность и внимание. Для всех остальных она оставалась простым и молчаливым ребенком, настолько ненавязчивым, что казался почти незаметным.

Ее новый родственник, брат ее деда, который был добрым и занятым наукой человеком, обнаружив, что она обладает определенными познаниями во французском и испанском языках, поощрял ее в изучении этих языков, но так как его выбор литературы был, как правило, ей не по силам, ей это не доставляло удовольствия.

Герберт, виконт Глайнд, умер, когда Винтер исполнилось девять лет. Он был нездоров уже несколько лет, хотя многие знали об этом, но когда до Шарлотты дошло, что ее муж серьезно болен, прогрессирующий рак, бывший причиной его недомогания, стал уже недоступен медицинскому вмешательству.

Шарлотта со свойственным ей деспотизмом, по-своему очень любила Герберта, и его смерть явилась для нее двойным ударом: и для ее сердца, и для амбиций. Она пришла бы в неподдельный ужас, если бы кто-нибудь обвинил ее в пожелании смерти своему тестю, но много лет с чувством приятного предвосхищения она ждала того дня, когда ее муж унаследует титул и состояние. Однако теперь этот день уже не наступит. Она никогда не станет графиней Уэйр: только у Джулии, теперешней виконтессы Глайнд, еще оставался шанс стать ею.

От сильного расстройства в связи с потерей мужа и несбывшихся надежд здоровье Шарлотты дало трещину, и врачи посоветовали ей поехать лечиться в Баден. Она выехала на континент в сопровождении своих трех некрасивых дочерей и не вернулась. Хантли, поспешно вызванный из Уэйра, приехал слишком поздно, чтобы застать в живых свою мать; он остался для участия в похоронах. По возвращении назад вместе со своими сестрами, он покинул Довер-Хауз, который занимал с женой и дочерью, и переехал в родовой замок, а Джулия смогла взять в свои руки бразды правления, ранее бывшие в руках Шарлотты.

В течение нескольких месяцев после смерти Шарлотты жизнь для маленькой Винтер показалась немного легче. Никто ее теперь не беспокоил, не придирался и не читал нотаций «для ее же собственного блага». Однако этот ее период затишья длился недолго, поскольку большая часть враждебности Шарлотты по отношению к Сабрине вызывалась материнской ревностью и теперь те же самые чувства начала проявлять Джулия.

Тот факт, что Эрл не проявлял никакого интереса к ее дочери, а только выказывал разочарование по поводу пола ребенка, ее не очень волновало, так как он был вначале огорчен «предательством» Сабрины, а позже был глубоко потрясен сообщением о ее смерти. Однако Джулия была уверена, что как только первая боль и горечь пройдут, он увидит, что ее любимая Сибелла обладает той же, если не большей, красотой, которую он так боготворил в своем сыне Джоне и своей внучке Сабрине.

Джулия сама боготворила своего единственного ребенка. Если бы у нее были еще и другие дети, вполне вероятно, что ее любовь оставалась бы в нормальных пределах материнской привязанности, однако роды Сибеллы оказались затяжными и трудными, Джулия медленно поправлялась и только потом узнала, что она больше не сможет иметь детей. Подобно своей свекрови Шарлотте, она была честолюбива, и для нее было тяжелым ударом узнать, что она уже никогда не сможет подарить своему мужу наследника и когда-нибудь графский титул и недвижимость перейдут к кому-нибудь из детей дяди ее мужа Эшби. Однако Эшби не проявлял интереса к женитьбе, и если он не преуспеет в этом, титул и часть наследуемой земли без права отчуждения от всей недвижимости покинут прямую линию наследования, хотя по-прежнему оставалась бы значительная часть наследуемого имущества, которая, как была убеждена Джулия, должна была отойти к Сибелле. Поэтому она огорчилась, когда между старым Эрлом и дочерью Сабрины возникли и установились прочные узы взаимной привязанности, она расценила это как предательство, в результате которого ее собственное прекрасное дитя не будет пользоваться преимуществом наследования в доме Уэйров из-за присутствия этого бледного, молчаливого, англо-испанского отродья.

Все, что задевало Сибеллу, задевало и Джулию, и все, что вызывало пренебрежение в Сибелле, находило отклик в ней самой. Она не могла простить дочери Сабрины то, что та отбирала себе заслуженное, якобы, ее дочерью по праву рождения, и ее чувство обиды начало проявляться в бесчисленных мелочах.

Сама девочка не понимала, чем вызывает у новой виконтессы такую нелюбовь к себе. Девочка просто осознавала это и старалась как можно реже попадаться на глаза тете, хотя это было трудно, так как она и Сибелла пользовались одной и той же классной комнатой, у них были одни и те же гувернантки, общие уроки музыки и танцев и еженедельные занятия с учителем рисования.

Винтер обладала большей смекалкой и более живым умом, чем дочь Джулии, но она заметила, что, если она готовит свои уроки быстрее и лучше, чем Сибелла, это по каким-то причинам раздражает леди Глайнд. Поэтому она нарочно отставала от своей менее сообразительной кузины, так что гувернантки и учителя, которые сначала восхищались преждевременно развитой скоростью восприятия ребенка, оказались разочарованы в ней и решили, что она в конце концов немного несообразительна.

Она чувствовала себя одинокой, ведомой по жизни складывающимися вокруг нее обстоятельствами новой жизни; ее единственными компаньонами были молчаливая индийская служанка и глубокий старик, подкошенный возрастом и подагрой. Поэтому было неудивительно, что в ее памяти жили воспоминания об Индии, как о стране чудес и красоты, где всегда светит солнце и где люди живут не в огромных холодных комнатах, заставленных безобразной темной мебелью, но в садах, полных удивительных и прекрасных цветов и прирученных птиц.

— Однажды, — говорила Азиза, леди-магометанка, нежно прощаясь с рыдающим ребенком, — ты вернешься в Гулаб-Махал, и мы снова все будем счастливы.

Зобейда тоже тосковала по своей родине и поддерживала ее живой образ в памяти Винтер, пересказывая сказки, которые Азиза, леди-магометанка, любила рассказывать ей по вечерам, сидя на плоской крыше-террасе женской половины дома и оглядывая окрестности прекрасного, яркого города Лакноу.

Эти сказки Винтер нравилось пересказывать старому Эрлу, сидя напротив него в высоком кресле с дубовой спинкой, ее маленькие ножки свободно свисали с кресла, не доставая пола и она легко и свободно переводила с языка Зобейды и Азизы, леди-магометанки, так что рассказы приобретали явно библейский аромат. Ее глаза становились невероятно большими, маленькое заостренное личико покрывалось румянцем от возбуждения, а теплый, хрипловатый, детский голос переходил в медленное, монотонное песнопение: