Чтение онлайн

— Сейчас везде небезопасно, — мрачно возразил Алекс.

— Это верно. Давай поторапливаться, потому что уже через час станет светать. О, как бы я хотел сейчас сидеть на моей верной кобылке, а не на этом гремучем мешке с костями!

К первому лучу утреннего света они выбрались лишь за десять миль от Канвая, так как дороги были очень плохие, а с заходом луны стало совсем темно и поэтому пришлось пустить лошадей шагом. Когда стало светать и первый утренний туман розово-шафранового оттенка сменил серебристо-серый ночной, когда по всей равнине расползся низкий дым от костров на коровьих «лепешках», которые жгли в деревнях, Нияз покинул своего друга, и Алекс поехал по открытой местности дальше один. С урожайных полей доносился крик павлинов, а капельки росы искрились бриллиантовым светом на каждой травинке и каждом опавшем листе в первых лучах утреннего солнца.

От Канвая до Лунджора было не больше сотни миль — расстояние, которое ворона пролетает легко и без отдыха. Поначалу он думал, что сможет покрыть эти мили до следующих сумерек, но потом понял, что лошади, хочешь не хочешь, а придется дать отдых. При необходимости Алекс мог спокойно вздремнуть в седле, но он понимал, что просто обязан сделать днем где-нибудь остановку. Ради лошади. Мысль о привале была ему ненавистна, так как инстинкт подсказывал ему, что он должен удалиться как можно дальше от Канвая и тех развалин, если хоть немного дорожит своей жизнью. Он чувствовал, что не пройдет и часа-двух, как за Шередилом из Усафзая будет снаряжена нешуточная погоня. Факельщик, конечно же, вспомнит патанца, который показывал ему в качестве пропуска перстень Кишана Прасада.

Алекс опустил глаза на свою руку, бросил на минуту поводья, сорвал с пальца кольцо в минутном припадке ненависти и далеко зашвырнул его в придорожные заросли травы.

Человек, который протестовал против убийства там, в сводчатой комнате, был Кишаном Прасадом, в этом Алекс был уверен. Он узнал голос. Конечно, главная ответственность за это злодейство ложится на двух монахов и человека с рубиновыми серьгами. Но Кишан Прасад организовал это дикое сборище, и поэтому на нем лежала прямая вина за все, что там произошло. Он вполне заслужил виселицы за то мероприятие, в котором принял активнейшее участие минувшей ночью.

Алекс оглядывался сейчас на прошлое и не мог понять, почему он не дал этому человеку тогда умереть? Он умер бы, если бы в Алексе не проснулось на минуту что-то абсурдное, необъяснимое, связанное, видимо, с происхождением и воспитанием… И он спас Кишану жизнь. А всего несколько часов назад Алекс безо всяких колебаний убил монаха, и его высохшая кровь до сих пор была на его руках, под ногтями и на одежде… А ведь тот монах был в тысячу раз менее опасен, чем спасенный Алексом Кишан Прасад! Значит, минутная ярость, а вовсе не здравый рассудок, является подлинным мотивом убийства?

Алекс опустил глаза на свои запачканные руки и поморщился. Восстания не должно быть! Его необходимо предотвратить любой ценой, во что бы то ни стало! Ведь если оно случится, если вспышка насилия, которую он наблюдал всего пару часов и кровавый туман которой до сих пор застилал ему глаза, вырвется наружу, — накроет собой всю страну и это может иметь следствием ответную, непредсказуемую реакцию англичан. Узнав об убийстве ребенка, англичане вознегодуют, но если начнется полномасштабное восстание, они потеряют разум и в припадке ярости могут подавить вооруженный мятеж страшными средствами, не щадя ни правых, ни виноватых! Алекс чувствовал это на собственном примере. Ведь он, который не дал Кишану Прасаду умереть, несколько часов назад охваченный бешенством и ничего не соображая, голыми руками задушил монаха… Он мстил ему за смерть белого ребенка, и чувство мести затмило разум. Алекс понимал, что если страх и ненависть, которые разжигаются в народе такими людьми, как Кишан Прасад, выльются в мятеж, сотни и сотни белых детей умрут смертью, которая будет еще хуже!

«Этого не должно произойти, — отчаянно молился про себя Алекс. — Если это случится, то ненависть и недоверие останутся в потомках, и в один день…

Кобыла под ним взбрыкнула и дернулась в сторону, когда почти под самыми ее копытами дорогу перебежал заяц. Это вывело Алекса из состояния задумчивости и заставило подумать о проблемах, которые в данную минуту были более насущными.

Вскоре после полудня он напоил лошадь, спутал ей ноги и оставил пастись в сотне ярдов от опушки леса. Сам он прилег на землю и заснул.

Спустя час в этом месте дороги как раз проезжал Нияз вместе с несколькими вооруженными людьми, с которыми он познакомился в пути. Он заметил, что следы кобылы Алекса внезапно оборвались на пыльной дороге, и понял, что Алекс свернул в сторону, чтобы дать своей кляче отдых. Это хорошо. Днем ему ехать было бы опасно. Ночью же как-то спокойнее…

Низко висевшее солнце просвечивало сквозь траву и бамбуковые заросли, когда Алекс проснулся. Невдалеке протекала речка, где в камышах надрывался лесной петух. Алекс пошарил у себя за пазухой и вытащил остатки чуппатти, на которые тут же с жадностью набросился. Он решил напиться из речки и тронуться в путь. В следующий раз он поест и отдохнет уже только в Лунджоре.

Глотая сухие куски, он вспомнил тот дикий ритуал приготовления чуппатти, свидетелем которого он был прошлой ночью. Чуппатти монахов было провозглашено каким-то особым знаком. Алексу был известен один индийский обычай. Во времена мора чуппатти готовится с особыми заклинаниями, а затем куски разбрасываются на дороге в надежде на то, что прохожий подберет их и унесет заразу из той местности. В чем был смысл вчерашнего чуппатти? Символ избавления жителей Оуда от неудач, которые связаны с присутствием и правлением англичан?..

Когда Алекс показался из леса у воды, оттуда вспорхнула стайка попугаев, они укрылись в деревьях и стали оттуда недовольно цокотать. Алекс присел у берега на корточки и стал руками зачерпывать воду для питья. Над головой в синем небе пролетел косяк белых цапель. Они направлялись на водопой к дальней реке. Словно меловая полоска прочертила ясный небосвод… Алекс напился, вытер руки о широкие патанские шаровары, поднялся с корточек, сел на отдохнувшую лошадь и выехал из джунглей на вечерний свет. Было тепло.

Следующие двадцать миль он проехал без приключений. Солнце постепенно закатилось за горизонт, с равнины потянуло острым и сладковатым древесным запахом. Вскоре поднялся прохладный ветерок — предтеча похолодания и морозных ночей… Алекс завернул шею и плечи в кусок хлопчатобумажной ткани. Сумерки сгущались над джунглями и равниной. Поначалу бледный, словно призрак, месяц постепенно набирал силу в темноте.

Алекс пришпоривал свою захудалую клячонку, осторожно и умело выжимая из нее все, на что она была способна.

Была уже поздняя ночь, и дорога стала белой под лунным светом, когда он приблизился к маленькому городишку Пари. К этому времени он уже проскакал от Канвая больше восьмидесяти миль. До реки, которая обозначала собой границу между Оудом и Лунджором, оставалось от силы шесть-семь миль. Он знал, что стоит переправиться через реку, как уже через час езды он подъедет к военному городку и городу Лунджор, находившемуся от границы в каких-нибудь десяти милях.

Вот уже около часа он ехал по дороге, которую с обеих сторон обступали густые джунгли, деревья нависали над ним почти шатром. Наконец он выехал на открытое место. Тут и там виднелись участки высокой травы, призрачные тени шиповых деревьев. Впереди поблескивали огоньки пригородов Пари. Равнина казалась облитой молоком под лунным светом. Тут и там виднелись неровные тени травяных зарослей и кочек, кое-где из земли вылезали скальные камни, причудливые силуэты которых отчетливо отпечатывались на фоне черного ночного неба. Вскоре Алекс почуял какое-то движение за ближайшей черной скалой. Он пришпорил свою лошадь и увидел, как навстречу ему выехал Нияз.