Чтение онлайн

Я был похож на Ячеребенка, который сам не знает, куда мчится после того, как буран раскидал табун. Тело мое не чувствовало боли, когда со всего размаха я ударился о землю, обессиленный упал на пшеничные колосья.

Я открыл глаза, когда солнечные лучи, скользнув меж ветвей, упали на мое лицо. Поднял тяжелую, как свинцом налитую, голову, приподнялся сам и осмотрелся. Оказывается, солнечные лучики, как узкие клинки, пронзали не ветви деревьев, а колосья пшеницы. Я притянул к себе колосья. Сорвал один колос и размял в окровавленных грязных ладонях. Сдунул с ладони шелуху и бросил в рот тяжелые зерна. «Что случилось? Почему я один? То был сон или явь?» — думал я, с трудом поднимаясь. Вокруг тлела пшеница.

Вдруг сквозь дым я увидел человека, он шел пошатываясь, как пьяный, с лицом черным от сажи. «Фашист!» — мелькнуло в голове. Я ждал, когда ой приблизится ко мне, мечтал, как задушу его вот этими руками, мозолистыми от ручек плуга, почерневшими от работы. А фашист между тем махал из стороны в сторону кителем, стараясь потушить огонь, пожиравший пшеницу. Мне казалось, что она стонала и плакала. А огонь побеждал, с зловещим треском полз все дальше и дальше. Я тихо подкрался к фашисту и хотел уже прыгнуть на него, когда он круто повернулся и застыл от удивления. А потом улыбнулся знакомой белозубой улыбкой и ринулся на меня. Я невольно сделал шаг назад.

— Гриша, неужели ты? — закричал «фашист» (артиллеристы называли меня Гришей).

— Вася, дорогой! — сказал я дрожащим голосом, не веря своим глазам. Вася был наводчиком нашей пушки. Мальчишка, студент, с едва пробившимися усиками, наш общий любимец. Как он радовался, когда получал письма от своей Раи из Ташкента. И мы, конечно, вместе с ним. И тревожились за него, если письма приходили неаккуратно. Ведь Вася твердо решил сыграть свадьбу сразу же по окончании войны, и, конечно, вся часть была приглашена на эту свадьбу. И вот теперь только мы с ним уцелели. Нас всего двое, а судьба остальных?

Вчера мы проходили мимо родного Васиного села. Командир отпустил Васю в село. Никого не застал там Вася, ни матери, ни сестры. А вернувшись в часть, не нашел и товарищей. Он кинулся туда–сюда и, наконец, добрался до моста. Еле–еле выбрался парень из этого ада на мосту. Отчаявшийся, обессиленный, голодный брел он, как в бреду, наугад п вдруг нашел меня. Вася припал ко мне п заплакал, как маленький. Я успокаивал его.

— Видишь, как горит хлеб? — говорил он горько. — Эти поля пахал мой брат — тракторист. Наши даже не успели его убрать… Как же ты остался жив, Гриша?

Мы брели по полю, и я, облизывая потрескавшиеся сухие губы, рассказал ему о своих злоключениях.

— Во что бы то ни стало нам надо переправиться через реку. Этот берег уже у немцев, — вздохнул Вася. Он плелся, припадая на левую ногу.

Мы подошли к опушке заболоченного леса. Деревья поникли от бесчисленных ран. Я поднял оторванную снарядом ветку, присел на траву и перочинным ножом, оказавшимся в кармане, срезал верхушку и отдал Васе. Потом, лежа на спине, мы жадно ловили ртом капли смолы, стекавшие по стволу раненой ели. Вася глотал пахнущую порохом, горькую и густую смолу, и кадык, с фазанье яйцо, ходил вверх и вниз на его тоненькой юной шее. Полузакрыв глаза, я неотрывно смотрел на этот кадык и живо представлял себе, как бродил Вася по разрушенной деревне, как заблудился в лесу, возвращаясь в часть и, наконец, отчаянье парня, когда он понял, что часть — дружная семья товарищей–артиллеристов — больше не существует. Да, много выпало на долю Васи за последние сутки.

С трудом парень влез на дерево и осмотрелся. Он увидел знакомый домик, поднимавшийся из трубы такой мирный дымок.

— Интересно, жив ли белобородый лесничий? — размышлял он спустившись. — Река перед его домом разветвляется на два рукава, и, пожалуй, там удобнее всего перейти ее. Нет, Гриша, нельзя нам здесь задерживаться.

И тут совсем рядом мы услышали тихий жалобный стон.

Вася встал и, шатаясь, пошел за холмик, а потом сделал знак рукой и мне. За холмом на земле умирала от ран молодая женщина, почти девочка. По бледному лицу с заострившимися чертами бежали струйки крови. Маленькая девочка, лет четырех, судорожно цеплялась за платье женщины. Босая, без платка она вся дрожала от страха и холода. Видно было, женщина ползла издалека вместе с девочкой и упала уже совсем у реки. Вася наклонился к умирающей, но мутный взгляд ее уже ничего не выражал. Она скончалась. Мы тихо сидели у ее изголовья, не было уже ни слез, ни слов.

— Надо похоронить ее, — прошептал Вася. Я вынул нож — единственное наше оружие на двоих, — и начал рыть могилу. Мы бережно стали опускать туда женщину, и тут маленькая девочка, как бы очнувшись, заплакала горько и безутешно. Она вцепилась в мои ноги, стала кусать мои руки.

— Фашист, фашист, оставь мою мамочку!

Я бросил нож, прижал девочку к груди и заплакал вместе с ней. Я не помнил, когда я плакал так, даже в детстве. Редкие и без того, мои слезы на войне совсем иссякли, как источник в засуху. Когда я видел поруганные тела молодых девушек, окровавленные седины стариков, не слезы, а гнев и ненависть душили меня.

А здесь, у могилы неизвестной женщины, когда к моей груди прижался дрожащий от ужаса ребенок, как птенчик, выпавший из гнезда, теплый, слабый комочек, лед растаял в моей груди и слезы потоком хлынули из глаз. Казалось, что вместе со мной плакали и листья израненных деревьев, и птицы, и небо, затуманенное дымом пожарищ, и солнце, увидевшее землю, залитую кровью.

— Как тебя зовут? — спросил я девочку.

— Полина, — еле слышно прошептала она.

Я прижал ее крепко к груди и зашагал вдоль опушки леса. Сзади, опираясь на палку, шел Вася.

Внезапно Вася остановился.

— Тихо, — сделал он знак рукой и бросился за ближайшие деревья. Я последовал за ним.

По тропинке, прямо на нас, шли два немца. У обоих автоматы, у одного в брезентовом футляре телефон. «Связисты», — догадался я. Один из них толстый, рыжий, на ходу жевал хлеб. Я провел рукой по голове Полины, призывая ее к молчанию, и отодвинулся чуть в сторону, чтобы лучше спрятаться. «А что, если заметят? — быстро соображал я. — Нет, надо нам напасть на них. Рыжего я возьму на себя, он поздоровее, а того тощего пристукнет Вася». И тут Полина дико закричала — она тоже увидела немцев. Я бросил ее на землю и кинулся на рыжего. В считанные доли секунды я свалил его на землю, — уж не знаю, откуда такая сила появилась. Вася бросился на второго. Но тот, визжа от страха, вцепился в Васино плечо и, не рассчитав удара, Вася врезался в дёрево. Я ткнул немца лицом в землю и, навалившись, держал его до тех пор, пока он не захрипел. Рядом барахтались Вася и второй немец. Неожиданно я увидел, как сверкнул нож в руках фашиста. Я бросился на помощь к Васе и… не успел. Проклятый фашист успел вонзить его в грудь парня. Когда он снова поднял руку, я перехватил ее и сжал из последних сил. Нож упал на землю. Я поднял его и несколько раз погрузил в обмякшее тело врага. Потом наклонился к другу.

— Прощай, Гриша, я умираю, — прошептал Вася. Лицо его странно побледнело, глаза ввалились.

— Нет, нет, ты поправишься, все обойдется, обойдется! — говорил я, боясь поверить в эту нелепую, страшную смерть.

— Нет, Гриша, ничего не обойдется… Расскажи маме и Рае, как все было… Перейди с Полиной реку, там, у домика лесника… — он что-то еще хотел добавить, но голова его упала набок, и он затих навсегда.

— Вася! — стонал я. — Зачем, как это могло случиться! — Обезумевший, я бросился на немцев.

— Получай, фашист, получай, гад, за все, за все! — говорил я вне себя от отчаяния и до изнеможения пинал ногами мертвых врагов.

Потом я положил Васю под дерево и засыпал землей, взял фашистский автомат и только тут вспомнил о девочке.

Где она? Я бросился ее искать. Неужели я и ее потеряю. Эта потеря казалась мне тяжелее всех бед, случившихся со мной за день. Я заглядывал под каждое дерево, хотя пот лил ручьями и ноги мои еле двигались. И как же я обрадовался, когда увидел в кустах маленькое дрожавшее тело. Вмиг я забыл обо всем. Как самое дорогое, поднял я Полину на руки. Она бредила. Лоб ее пылал, глаза затуманились. Я прижал ее к себе н пошел к реке. До поздних сумерек пришлось отсиживаться в прибрежных зарослях — над рекой летал вражеский самолет, и от хутора лесника немцы время от времени для верности стреляли из автоматов в разные стороны. Сквозь кусты я просматривал местность и прикидывал что и как.