Чтение онлайн

— Герасимов на месте. Приказа на отход не получал. По дороге несколько раз натыкались на мишанинских бойцов. Бредут как попало. Командиров не видно. Говорят — всех побило. Уверяют, что генерал Мишанин приказал отступать на Броды, а сам вместе с командиром корпуса сдался в плен.

— Вы, Петренко, верите этому?

— Что отходит дивизия, не верить не могу. Своими глазами видел.

— А насчет плена?

— Разрешите закурить?

Не спеша, склонившись набок, достает из кармана коробку, задумчиво мнет папиросу, стучит по крышке.

— Чего молчите, Петренко?

Пряча в ладонях огонек, майор закуривает.

— Не знаю, — может правда, может — нет. Не видал, как сдавались. Но и на дороге тоже не встречал. А бойцы в один голос: генералы в плену…

На поляне появлялись все новые и новые люди, из тех, что вчера утром, накануне атаки, были направлены из штаба в полки. Больше не приходилось сомневаться: дивизия Мишанина, которая днем вышла к Берестечко, оставила ночью свои позиции и откатилась к Бродам. Наконец-то ясно, почему немцы с неистовой яростью бомбят этот городок…

Миновало примерно с час, и на опушке уже сотни полторы бойцов и командиров из штабных подразделений корпуса, из батальонов и полков дивизии Мишанина. В ночной суете люди сбивались с дороги, блуждали по лесу, натыкались на нас и, обрадованные, оставались на бывшем КП.

Мы с Петренко организовывали оборону. Бойцы обживали старые окопы, рыли новые. Петренко покрикивал, ругался, гонял из конца в конец.

— Не лепите окопы один к другому. Чтобы было как в том анекдоте: «Бедному человеку проехать негде».

— Что за анекдот, товарищ майор? Рассказали бы… В такой просьбе Петренко никогда и никому отказать не может. Пусть самая неподходящая обстановка, пусть только что ругался на чем свет стоит…

— Заснул мужик в телеге, на столб телеграфный наехал и заорал: наставили столбов, бедному человеку проехать негде.

Петренко пробует извлечь из анекдота мораль и натужно подтягивает его к нашим обстоятельствам.

— Как фашисты полезут — всюду окопы — негде бедному человеку проехать.

— Послушайте, Петренко, — тихо говорю я, — ведь это совсем не из той оперы.

— Да я и сам чую… Говорю так… для поднятия духа… Но у меня дух «не поднимается». Время идет, небо становится серым, а я по-прежнему ничего не знаю о положении корпуса, не знаю, где штаб, где Рябышев, Мишанин. Могу поверить в самое плохое и страшное, но не верю, что генералы сдались в плен. Если бы еще говорили, раненые попали, а то «сдались сами». Нет, это исключено.

— Петренко, командуйте обороной. Я еду на дорогу, постараюсь узнать что-нибудь.

Петренко смотрит на меня в упор.

— Вы уверены: дорога свободна?

— Не уверен, потому и еду.

Ночь на исходе. Но рассвет приходит вяло, нерешительно. Солнцу не пробить толщу туч. И вдруг грянула накапливавшая всю ночь силы гроза. Капли, крупные, тяжелые, каждая с вишню, разбиваются о броню.

Мы идем на север, параллельно дороге. В чаще настолько темно, что приходится включить фары.

Начинается лес, в котором с вечера буйствовал пожар. Сейчас огонь ослаб. Дождь заливает его. Но ветер пытается оживить. В одних местах чернеют источающие удушливый дым головешки, недогоревшие стволы, кустарник, в других весело вьются по ветру оранжевые хвосты.

Едкий дым заползает в танк. Через открытую башню хлещет вода. Шевченко, не переставая, кашляет. Но все понимают: люк нельзя опустить, надо смотреть и смотреть.

Я промок до нитки. Повязка на голове, словно компресс. Да и что толку от этой грязной, пропитанной водой тряпки! Поднимаю руку поправить повязку и чувствую, что она совсем расползлась. Да пропади ты пропадом!

Мокрый бинт повис на ветке…

Чудится отдаленный шум моторов. Приказываю остановиться. Прислушиваемся. Коровкин не сомневается.

— Танки, товарищ бригадный комиссар!

Да, танки. Только чьи?

Кожаные подметки скользят по влажной броне. Спрыгиваем на землю, делаем шагов сто, раздвигаем кусты и следим за дорогой. Бойцы небольшими группами бредут на юг. Не обращают внимания на нарастающий гул. Значит, танки наши.

Вот и головная машина. Смотрю и не верю глазам своим. На башне жирная белая цифра — «50».

Забыв обо всем, размахивая маузером, выбегаю на дорогу.

— Стойте, стойте же!

Танк резко, со скрежетом затормозил.

Прошло менее суток с того часа, когда мы вместе с Волковым шли в атаку. Сейчас его нелегко узнать. Бледный, перепачканный, с запекшейся на щеке кровью, в рваном комбинезоне.

— Прикрываем отход дивизии.

Мимо нас, огибая «тридцатьчетверку» командира, проходят другие танки.

Волков односложно, устало отвечает на мои вопросы. Трет ладонью широкий, с залысинами лоб.

— В два с чем-то получили приказ командира дивизии немедленно начать отход на Броды — Почаев — Подкамень. К рассвету сосредоточиться в районе Подкамень.

— Кто передал приказ?

— Начальник штаба Попов, по радио. Сам слышал.

— Генерала Мишанина видели?

— Нет.

— Генерала Рябышева?

— Нет.

— Где штаб дивизии?

— Не знаю.

— Штаб корпуса?

— Не знаю. Связи ни с кем не имею.

— Петр Ильич, тебе ясно, почему отходим? Волков глядит под ноги.

— Товарищ бригадный комиссар…

— Не хочешь отвечать.

— Я привык исполнять приказы.

— Ты не смотришь мне в глаза, потому что не веришь в обоснованность приказа.

— Да, мне не все ясно. Зачем наступали, клали людей… Возможно, у фронтового командования есть свои соображения…

— А ты знаешь, что Васильев и Герасимов на старом месте?

— Не может быть!

От вялой подавленности Волкова не осталось и следа.

— Так мы же их на съедение Гитлеру отдаем…

— Товарищ Волков, приказываю прекратить отход, занять оборону. На юго-западной окраине леса, на месте КП корпуса, держит оборону группа майора Петренко. Свяжитесь с ней.

— Есть! — Волков ожил, потом раздумчиво произнес: — Как бы вам, Николай Кириллыч, не вмазали за это… Приказ-то как будто фронтовой.