В вяземском окружении. Воспоминания бойцов 6-й дивизии народного ополчения. 1941–1942
Шрифт:
В штабе мы больше встречали людей, которые уезжали в Москву или приезжали из Москвы. Мы теперь получали больше сведений о жизни института и наших родных. Особенно запомнилось мне одно известие: жена писала мне, что мы теперь ждем ребенка. Это известие имело для меня какое-то особое значение, оно создало приподнятое настроение, давало какие-то новые, еще неизвестные мне до сих пор силы.
Институт наш продолжал работать, был произведен набор студентов на первый курс. Папа, как и ранее, возглавлял экзаменационную комиссию. Его фотография была опубликована в газете «Вечерняя Москва» с подписью: «Профессор Зылев В.П. экзаменует поступающих в МИИТ по математике». Жизнь моей семьи была неразрывно связана с моей жизнью, и, хотя нас разделяло большое расстояние и разные условия, наши жизни были неразрывны. В Костино я простился с ополченцами, которые уезжали в институт: В.В. Никитиным, преподавателем кафедры математики, уволенным из ополчения по возрасту, и Саухиным – монтером нашего института, уволенным по состоянию здоровья.
Однажды к нам в дивизию во второй половине августа приехал из Москвы ансамбль Красной армии под управлением Александрова. Одно из его выступлений состоялось в лесу поблизости от деревни Костино. На небольшой прогалине рядом поставили два грузовика с открытыми кузовами. Эти кузова образовали своеобразную сцену, на которой выступали солисты, певцы и танцоры. Музыканты окружили машины, расположившись на земле вокруг них, далее сидели ополченцы. Здесь были работники штаба дивизии, часть батальона разведки и саперной роты. Слушателей было не менее пятисот человек. Мы тихо сидели на лесной траве и ждали, когда ансамбль начнет свое выступление. Разговаривали мы мало. Было что-то торжественное в этом лесном фронтовом выступлении известного всей стране ансамбля.
С запада доносилась орудийная стрельба, каждую минуту могли показаться вражеские самолеты. И все это делало выступление ансамбля особенно впечатляющим, особенно торжественным и особенно интересным. Это настроение было общим, и оно воодушевляло артистов, которые, казалось, выступали особенно хорошо.
Когда хор ансамбля исполнил свою знаменитую песню:
Вставай, страна огромная,Вставай на смертный бойС фашистской силой темною,С проклятою ордой,наступила восторженная тишина, разразившаяся бурей рукоплесканий. Когда аплодисменты смолкли, встал командир батальона разведки командарм 2-го ранга Ф.М. Орлов [3] и своим громким голосом сказал: «Слава Сталину, прошу повторить еще раз!» И ансамбль спел свою песню во второй раз. С тех пор я запомнил эту песню и помню ее и теперь.
Недолго штаб дивизии стоял в Костино. Как-то в самых первых числах сентября я получил приказ выехать в 3.00 утра в деревню Пожогино-Богородицкое (это две соединившиеся деревни, на современной карте Смоленской области – Богородицкое) и подготовить помещения для размещения отделов штаба дивизии, которые должны были к 8.00 прибыть к месту новой дислокации.
3
Орлов Федор Михайлович (7.1878 – 28.12.1953). Русский. Командарм 2-го ранга запаса, полковник (1942). В Русской императорской армии с октября 1899 г. по февраль 1905 г. и с марта 1915 г. по июнь 1917 г. Окончил учебную команду Гвардейского Уланского полка в г. Петергоф (1900). Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. В составе отряда генерала П.И. Мищенко сражался под Сандепу и Мукденом. С началом Первой мировой войны Ф.М. Орлов в марте 1915 г. вновь был мобилизован в армию и зачислен унтер-офицером в запасный кавалерийский эскадрон в г. Новгород. С мая того же года воевал на Северном фронте в составе прежнего Гвардейского Уланского полка в должности командира разведывательного взвода. В июне 1916 г. был ранен и до января 1917 г. находился в госпитале в Гатчине.
3 июля 1917 г. вступил в Красную гвардию и занимал должность командира и комиссара Выборгского красногвардейского отряда. Добровольно вступил в Красную армию. Командовал различными частями и соединениями. В августе 1920 г. назначен командующим войсками Украинской запасной армии, одновременно с 27 января по 28 февраля 1921 г. и. д. командующего Харьковским военным округом. В 1927 г. уволен в запас. 1 октября 1931 г. восстановлен в кадрах РККА. В июне 1935 г. тяжело заболел (кровоизлияние в мозг) и до июля 1938 г. находился на лечении. 8 июля 1938 г. он был назначен заместителем начальника 7-го отдела завода № 1 Главного артиллерийского управления РККА.
В начале Великой Отечественной войны командарм 2-го ранга запаса Ф.М. Орлов вступил в народное ополчение и с 5 июля 1941 г. командовал отдельным разведывательным батальоном 6-й стрелковой дивизии народного ополчения Москвы. В бою под Ельней он был ранен и контужен, однако не покинул поля боя. 26 сентября дивизия была переименована в 160-ю стрелковую и включена в состав Западного фронта. Находясь во фронтовом подчинении, она вела бои под Дорогобужем и Вязьмой. В ходе начавшейся Вяземской оборонительной операции попала в окружение, где вела тяжелые бои. После выхода из окружения Ф.М. Орлову было поручено восстановить дивизию. Приняв командование, ему в короткие сроки удалось привести дивизию в боевую готовность. В начале января 1942 г. дивизия была передана 33-й армии Западного фронта и вела бои в районе г. Верея (Ржевско-Вяземская наступательная операция). 29 января 1942 г. Ф.М. Орлов был тяжело ранен и находился на излечении в госпитале в Москве. По выздоровлении с сентября 1942 г. состоял в распоряжении Военного совета Западного фронта, затем с июня 1944 г. – ГУК НКО. В сентябре 1944 г. назначен начальником военного отдела Главного управления учебными заведениями Наркомата лесной промышленности. После войны в октябре 1946 г. уволен в отставку. 28 декабря 1953 г. умер, кремирован и захоронен на Новодевичьем кладбище Москвы (Комдивы. Военный биографический словарь. Т. IV. М., 2015. С. 1055–1056).
Как-то особенно относились мы к этому перемещению, ведь оно происходило на запад, в деревню, которая еще два дня перед тем была передним краем нашей обороны, а теперь осталась в тылу нашей армии. Ведь наша передислокация была связана с первыми нашими боевыми успехами и участием в них 6-й ДНО.
Резервный фронт силами 24-й армии перешел в наступление, и под натиском Красной армии немцы отступили, оставив города Ельня и Ярцево. Конечно, теперь ельнинское наступление не выглядит особенно значительным, но тогда оно имело особое значение, так как оно было первым наступлением нашей армии на довольно большом участке фронта. Мы видели в нашем перемещении начало пути на запад, начало нашей победы. Мы верили, что враг уже теряет свои силы и что теперь начнется наш успех, который приведет нас к победе. Хотелось посмотреть места боев, увидеть немецкую технику, вступить на освобожденную от врага нашу родную землю.
С этими мыслями прибыли мы еще до рассвета в Пожогино-Богородицкое – большое село, порядком пострадавшее от немецкого артиллерийского обстрела. Группа, в обязанности которой входило размещение штаба, состояла из комендантского отделения, представителей АХЧ (административно-хозяйственная часть), 1-го отдела штаба и политотдела. Мы должны были осмотреть все дома и решить, какой отдел штаба разместится в том или ином доме.
До войны в Пожогино был большой и богатый колхоз. Мы увидели оборудованный скотный двор. Теперь он был пуст, коровы и лошади были эвакуированы в тыл. Помещения скотного двора были еще совсем новыми, и тем более странными выглядели разбитые стены, развороченная кровля и другие следы артиллерийского обстрела. В колхозе имелся небольшой клуб, в котором до войны показывали кинофильмы. Он тоже был поврежден снарядами и для размещения штаба был непригоден.
В деревне сохранилось довольно много жилых домов, правда, почти все стекла в них были выбиты; но их можно было заклеить бумагой.
Вот уже показалось солнце, а мы осматривали один дом за другим, шагая через обгорелые балки, через груды кирпичей, оставшихся от какой-нибудь печки. В деревне было довольно много жителей: некоторые из них прятались во время боев в соседнем леске или даже оставались в деревне. Другие уже успели вернуться из соседних деревень.
К приезду штаба мы распределили между отделами подходящие для них дома. Часов в девять стали прибывать первые машины с людьми и оборудованием. Для командира дивизии полковника Шундеева я выбрал самый сохранившийся дом. Этот дом был расположен на восточном склоне холма, на котором стояла основная часть деревни. Дом уцелел от артиллерийского обстрела, так как с запада был загорожен холмом; мне показалось, что это самый подходящий дом для командира дивизии.
Не успели мы разместить все отделы, как ко мне подошел связной и передал приказание немедленно явиться к полковнику Шундееву. Получив впервые вызов к командиру дивизии, я почти бегом направился к его дому. Доложив полковнику по всей форме, я стоял, дожидаясь его приказаний. Чувствовалось, что полковник нервничал. Рядом с ним в комнате сидел комиссар дивизии. Прежде чем начать говорить, Шундеев постучал пальцами по столу, покраснел и вдруг обрушился на меня с раздраженной речью, которая напоминала более всего ругань: «Вы что, командир или тряпка, разгильдяй, идиот?» И слова, и тон, которым они были произнесены, ввели меня в полную растерянность. Я посмел только спросить: «В чем я виноват?» – «Что, не могли вы найти для командира лучшего дома? Вы что, не знаете, что крайний дом для командира выбирать нельзя: могут быть диверсии, нападения из леса! Марш бегом в деревню и отыскать мне дом, какой нужно!» Я повернулся и бегом бросился в деревню. Еще раз перебрал я свободные дома, но все они были хуже того, в котором остановился полковник. Выбрав дом, я вернулся к нему и доложил, что мне удалось найти. К моему удивлению, гнев полковника куда-то исчез. Он выслушал меня и сказал, что остается в этом доме: «Но в следующий раз выбирайте дом для меня как следует». На этом я был свободен.
Штаб уже приступил к своей работе: Волков расставил охрану, и мы вместе с ним пошли отдохнуть в наше новое жилище, которое находилось в большом сарае для сушки и теребления льна. Сарай находился на юго-западной окраине Пожогино. С холма, на котором стоял этот сарай, открывался чудесный вид в западном и юго-западном направлениях. По склонам холма тянулись огороды, далее по равнине текла небольшая речка, за которой виднелись леса, а перед ними раскинулась широкая полоса лугов. На небе мирно плыли облака, солнце освещало эту картину яркими лучами, воздух был полон ароматом полей. Стояла тишина, не было слышно орудийной стрельбы, и мы, расстегнув свои ополченские куртки, сидели, прислонившись спиной к сараю и наслаждаясь коротким отдыхом после бессонной ночи.
После обеда начальник АХЧ Коршунов приказал нам очистить территорию деревни от невзорвавшихся немецких снарядов. Так как все люди комендантского отделения были заняты охраной, уборкой этих снарядов занялись Волков и я. Мы собирали невзорвавшиеся снаряды по дороге и дворам и относили их в овраг метров за сто от деревни. Работа эта заняла очень много времени. Мы стащили в овраг не менее полутора сотен снарядов. Большинство из них было небольшого размера, но попадались снаряды диаметром более 20 сантиметров. Их мы обвязывали проволокой и тащили волоком. На снарядах стояли немецкие буквы, а иногда и даты их изготовления. Никогда я не видел такого количества невзорвавшихся снарядов.
Комендантское отделение, на котором лежала обязанность по охране штаба, состояло из ополченцев, которые до войны являлись работниками НКВД, занятыми на охране Кремля. Большинство из них были в прошлом пограничниками. Они умели хорошо нести караульную службу. Из бойцов комендантского отделения я запомнил Бабкина и Зарубина. Оба они до войны работали в органах НКВД.
С возвышенности, на которой была расположена деревня Пожогино, по ночам была видна далекая линия фронта; обозначалась она пожарами и яркими вспышками немецких осветительных ракет. Иногда ночью можно было увидеть несколько огромных пожаров: то горели подожженные немцами города и села Смоленщины. Тяжелые чувства вызывали у меня эти далекие пожарища. Багровые у горизонта, они поднимались к небу темными облаками дыма, черного, как горе, нависшее над нашей родиной.