Чтение онлайн

Конечно, расширение выбора в некоторых случаях приводит и к негативным результатам. Путешествуя в другую страну, вы хотите увидеть нечто новое, уникальное. Поэтому, когда вы приезжаете в Рим и обнаруживаете там голливудские фильмы, китайские рестораны, японских «покемонов» и шведские «вольво», вам недостает местного колорита. При этом многие вещи, которые считаются «визитной карточкой» Италии, — пицца, паста, эспрессо и т. д., — вам уже знакомы, потому что они есть и у вас в стране. А в Риме, к примеру, есть пиццерии, где посетителям предлагают «пиццу по-чикагски». Преимущества, которые мы обретаем за счет богатства выбора у себя дома, имеют оборотную сторону — в результате нам все труднее обнаружить в других странах что-то «исконное», по крайней мере, если речь идет о популярных туристских маршрутах. Проблема налицо, но она из разряда «у кого-то жемчуг мелкий». К одному пражанину иногда приезжают в гости друзья-чехи, которые давно обосновались за границей. Как-то раз они выразили недовольство тем, что в Праге появились закусочные сети McDonald's — по их мнению, это угрожает особому шарму древней чешской столицы. Услышав эти слова, пражанин возмутился. Мой город — не музей, сказал он им: вы бываете в Праге наездами, отдыхаете от фастфуда, а мы здесь живем, и нам нужен живой город, со всеми атрибутами комфорта, в том числе удобными и дешевыми закусочными, которыми на своей новой родине могут пользоваться его друзья-эмигранты. Лживой, реальный город — это не набор туристских достопримечательностей. Другие страны и их жители существуют не для того, чтобы обеспечивать нам возможность приятно провести отпуск в живописном «городе-музее». Они, как и мы, имеют право выбирать то, что им нравится [159] .

Культура — не статичное явление, и чем больше возможностей открывается в этой области, тем быстрее она меняется. Когда человек читает в газете или видит по телевизору, как живут другие, воспринять другой образ жизни становится не так уж трудно. Однако, по сути, в представлении о том, что все культуры склонны к изменчивости, взаимному соприкосновению и проникновению, нет ничего нового. Культура означает развитие, а перемены и обновление — его неотъемлемые элементы. Если мы попытаемся «заморозить» какие-то культурные особенности, потому что они отражают нечто уникально американское, тайское, французское, шведское, бразильское или нигерийское, эти явления перестанут быть частью живой культуры. Они станут не элементом нашей жизни, а музейным экспонатом и фольклором. Я ничего не имею против музеев — там можно приятно и интересно провести время, но нельзя жить.

Анализируя идею об изоляции и сохранении культурного наследия, норвежский ученый Томас Хюлланн-Эриксен, специалист по социальной антропологии, отмечает, что культура — не статичный объект, а процесс, а потому пределов ее развития, по сути, не существует: «Когда государство берет на себя роль гаранта культурной идентичности народа, культура определяется и кодифицируется на косном административном языке бюрократии. Она утрачивает живость, динамичность, изменчивость и многообразие, превращаясь в жесткую законченную конструкцию, которая рухнет, если вынуть из нее хоть один кирпичик» [160] .

Даже многие из традиций, которые мы считаем «аутентичными», связаны с культурными заимствованиями [161] . Так, многие иностранцы просто не могут поверить в то, что в Швеции свято соблюдается традиция в сочельник смотреть по телевизору мультфильмы про Дональда Дака, а праздник, который мы отмечаем за одиннадцать дней до Рождества, когда девушки-блондинки украшают прически зажженными свечками, связан с именем итальянской святой. Перуанский писатель Марио Варгас Льоса пишет, что многие годы изучения культуры, особенно французской, которую политики в этой стране стремятся «защитить» протекционистскими тарифами и субсидиями, привело его к следующему выводу:

Соприкосновение культур, вызванное глобализацией, снижает риск того, что люди могут оказаться в «ловушке» какой-то одной культуры. Возможно, ревнителям традиций будет неприятно это услышать, но многие люди мечтают освободиться от пут и стереотипов культурной среды, к которой они принадлежат. Глобализация просто необходима, чтобы избавиться от навязанных обычаем гендерных ролей, жить, руководствуясь собственными ценностями, или порвать с семейной традицией и самостоятельно выбрать профессию по душе. Примеры из других культур могут помочь людям. Элите не удастся и дальше убеждать народ, что образ жизни, который она считает правильным, — единственно возможный, если по телевизору и Интернету люди получают массу информации о бесконечном разнообразии вариантов. Политические лидеры не смогут открыто выступать за гомофобию, если им придется вести торговые переговоры с представителями других стран, не скрывающими своей нетрадиционной сексуальной ориентации. Постоянные встречи с людьми, которые думают и живут не так, как мы, — отличное противоядие от узколобости и «местечковости» мышления, чванства и самоуспокоенности.

Британский социолог Энтони Гидденс приводит пример из собственного опыта, свидетельствующий о том, как слепая приверженность установленным традициям порой подавляет личность: «Если у меня возникает мысль, что традиционная семья, возможно, все-таки наилучший вариант из всех, я вспоминаю разговор с моей двоюродной бабкой. Ее брак был рекордно долгим — они с мужем прожили вместе более шестидесяти лет. Так вот, как-то раз она сказала мне, что все эти годы была глубоко несчастлива в браке, но в те времена другого выбора у нее просто не было» [163] .

Не существует универсальной формулы для вычисления оптимального соотношения традиций и современности в культурной сфере. Каждый человек определяет этот баланс по-своему. В каких-то случаях это может привести к отмиранию тех или иных культурных форм. Но теперь, когда к каждой культуре получают доступ люди, для которых она не является родной, ее шансы сохраниться повышаются не из-за поддержки в силу обычая, а за счет распространения путем свободного осознанного выбора. Как заметил писатель Салман Рушди, корни — это атрибут деревьев, а не людей.

Открытость внешним влияниям способствует распространению самых привлекательных и убедительных идей. Потому-то идеи свободы и индивидуализма в период глобализации обрели такую невероятную силу. Мало что способно так вдохновить людей, как перспектива стать хозяином собственной жизни. Это стремление становится практически неодолимым, когда выясняется, что в других странах люди имеют такое право. Возможность беспрепятственно соприкасаться с новыми мыслями, образами, звуками, свобода выбора побуждает людей требовать еще более широких прав принимать решения самостоятельно. Поэтому люди, получившие свободу в экономике, начинают требовать и политической демократии, а добившись демократии, требуют неукоснительного соблюдения прав личности. Идея прав человека все больше овладевает миром. Если и можно говорить о стирании каких-то различий, то лишь в том смысле, что разные общества движутся к демократии, к тому, чтобы людям было позволено жить так, как они хотят. Единообразие заключается в том, что все больше людей получают одно и то же право — быть не такими, как другие.

Над этим стоит призадуматься сторонникам расистской идеи о том, что некоторые народы не могут «правильно распорядиться» свободой, что на какое-то время им нужна «твердая рука» или что иностранцы не могут судить о внутренней политике того или иного государства. Если в других странах власти угнетают собственных граждан, мы не только имеем право, но, скорее, обязаны бороться с такой политикой. Представление о том, что в различных странах понятие человеческого достоинства должно трактоваться по-разному, сегодня уже кажется бесспорным. Важной вехой в этом отношении стал случай, когда испанскому прокурору удалось вынудить английские власти арестовать бывшего чилийского диктатора Аугусто Пиночета, находившегося с частным визитом в Великобритании, — пусть даже в итоге он и не предстал перед судом. Не стоит удивляться, что это решение страшно возмутило кубинского диктатора Фиделя Кастро, хотя они с Пиночетом придерживаются совершенно противоположных политических взглядов. Его разгневало то, что в мире остается все меньше безопасных мест для тиранов. Сегодня деспоты и виновники массовых убийств, которые еще десятилетие назад без помех разъезжали по свету, рискуют, выехав за рубеж, оказаться перед трибуналом для военных преступников или международным судом. Это, в свою очередь, стало вдохновляющим примером для судебных систем на уровне отдельных государств — вот наглядное свидетельство тому, что международное законодательство не подменяет, а скорее дополняет национальное. Вероятно, не за горами тот день, когда совершать преступления против человечества станет слишком опасно.

Конечно, будущее не предопределено. Существует много вариантов развития, и ничто не заставляет нас выбрать именно путь глобализации. Всегда есть возможность «запереть» в стране капиталы, поставить барьеры на пути международной торговли и «забаррикадировать» государственные границы. Такое уже случалось в истории как минимум однажды — после глобализации конца XIX века. Тогда в течение нескольких десятилетий мир становился все более демократичным и открытым. Люди могли пересекать границы, не предъявляя паспортов, и устраиваться на работу в других странах, не спрашивая разрешения властей. Они без каких-либо препон получали гражданство того государства, где хотели обосноваться. Однако в начале XX века, после нескольких десятилетий антилиберальной пропаганды и националистского «бряцания оружием», эта открытость сменилась централизацией и закрытием границ. Страны, еще вчера торговавшие и совместными усилиями утверждавшие общие идеи, теперь стали считать друг друга врагами и готовиться к войне во имя традиционных ценностей. Утвердилось мнение, что новые рынки надо завоевывать не в конкурентной борьбе, а силой оружия. Первая мировая война, разразившаяся в 1914 году, положила конец периоду глобализации: повсюду воцарились протекционистская политика и визовый режим.