Чтение онлайн

— Ну, теперь, девушки, несите!

Карен поставила мальчика к дверям, приказав смотреть в замочную скважину и подать ей знак, как только гости усядутся за стол. Под смех, вызванный возгласом мальчугана, двери людской распахнулись, и три девушки в белых наколках и белых передниках одна за другой вошли в столовую, осторожно неся в руках каждая по миске с дымящимся супом. В воздухе разлился пряный аромат. Зазвенели тарелки и разливные ложки, гости беспокойно заерзали на своих стульях, шаркая ногами от напряженного ожидания. Разговоры прекратились. Тяжелая фигура пастора Вро буквально вздулась на своем диване; нетерпеливым взглядом следовал он за движением разливной ложки от миски к тарелке. И вот, обхватив обеими руками наполненную до краев тарелку, низко склонившись над ней и зажмурившись, он начал хлебать. Ну чем же не Лютер! На третьей тарелке он перевел дыхание.

— Гм, два сорта клецок, — произнес он и вытер пот со лба. — Вы замечательная хозяйка, Мария! — Золотая оправа его очков засияла над Марией, как солнце; от похвалы пастора она покраснела.

Дохлебав до половины четвертую тарелку, пастор вдруг отложил ложку.

— Кто их делал? — спросил он через стол; это все еще относилось к клецкам.'

— Карен, — ответила Мария. — Вот та, у которой красивый рот и белые зубы.

— Превосходно! Превосходно! — кивнул пастор и вернулся к прерванному занятию.

Остальные гости, забастовав после второй тарелки, сидели, болтая между собой, и с улыбкой поглядывали на своего духовного пастыря. Невольно вспоминалась им картина, которую он нарисовал перед ними в одной из своих остроумных проповедей, имея в виду самого себя: гора мяса, и над ней реет дух, лишь время от времени опускаясь на ее макушку. Однако не довольно ли ему наливаться супом, ведь из-за него жаркое не подают!

Мария думала примерно о том же, хотя ей и было приятно, что пастору Вро, весьма разборчивому в еде, так понравился суп. Но жаркое... если его еще долго придется держать в духовой, оно может пересохнуть; ведь для возбуждения аппетита надо еще сначала подать телятину. Тем не менее Мария, как гостеприимная хозяйка, считала нужным настойчиво предлагать пастору. — конечно, если суп ему по вкусу, — еще тарелочку. Он уж готов был уступить ее просьбам, но тут вмешалась жена:

— Помни, что, кроме супа, еще что-нибудь будет, отец, — умоляюще сказала она. — Ведь врач велел тебе соблюдать диету!

Пастор Вро откинулся на спинку дивана с видом мученика, который ради сохранения супружеского мира вынужден покориться глупому капризу своей дражайшей половины,- И Мария, наконец, смогла подать знак девушкам: сменить тарелки для следующего блюда.

За столами велись оживленные разговоры. Депутат передавал всякие смешные истории, случавшиеся на заседаниях парламента. Термансен, из боязни сквозняка обвязавший голову платком, плаксивым голосом рассказывал свои сны. Ему постоянно снилось, будто он женщина, — прямо-таки поразительно, до какой степени он иной раз мог во сне перевоплощаться в женщину! Учитель Хольст слушал его, сильно наклонившись вперед и отогнув рукой одно ухо, лицо его с прищуренным левым глазом было багрово-красным от сдерживаемого смеха. Маленькая, вертлявая Ловиза Хольст дергала его сзади за полу, боясь, как бы он не поддался душившему его приступу смеха, что нередко бывало с ним. Термансен пытался как раз возможно красочнее описать, как он рожал во сне двойню. Дородная жена его, примкнувшая к другой группе гостей, где, направляемый Ворупом, велся спор о преимуществе искусственных удобрений перед естественными, искоса бросала на мужа уничтожающие взгляды, которые он старался не замечать. Сине Термансен в такой же мере была скупа на слова, как он словоохотлив; передавали, будто бы перед сном она курит длинную трубку, а он, в ночной рубашке и белом чепце, лежит рядом и ждет, покашливая, пока она накурится и обнимет его. Но так как эти сведения исходили от учителя Хольста, то достоверность их следовало подвергнуть сомнению. Верно было то, что вела все хозяйство на хуторе она, он же выполнял обычно домашнюю работу.

Но вот пастор Вро поднял мясистое лицо, на котором поблескивали золотая оправа и стекла очков. Гости сразу прекратили разговоры и с интересом повернулись к нему Было ясно, что настала его минута и он сейчас заговорит.

Пастор чаще всего вдохновлялся за обильной трапезой и в этом тоже походил на великого реформатора. Свои лучшие проповеди он, как правило, произносил за столом, а светские речи, пересыпанные остротами, — с церковной кафедры. Никто никогда не знал, чего ждать от него, — но как раз это-то и было в нем самое чудесное.

— Вот за нашим столом ведутся споры о Креструпе, — начал он, как бы откликаясь на устремленное к нему безмолвное внимание, — о деле Креструпа, как это следует, пожалуй, назвать. Вот бедняга! Уж подлинно, оскорблен и сам же покрыт позором. Сначала стерпел побои от собственного батрака, а потом предстал перед судом по обвинению в насильственных действиях и жестокости. Удивительные времена, что и говорить!

— Да ведь он первый затеял драку, — поправил пастора старый Эббе.

— То есть он хотел проучить своего батрака. Драка могла возникнуть лишь в том случае, если бы батрак ответил ударом на удар хозяина. А может быть, я не прав? Может быть, я человек слишком уж старого закала? — Он обвел взглядом свою аудиторию.

— Чур! Я ничего не сказал, — смеясь, произнес депутат и поднял вверх обе руки. — Меня выбирали крестьяне и рабочие, и на сей раз я держу нейтралитет.

Учитель Хольст зажмурил левый глаз; все рассмеялись и принялись объяснять, как, по всей вероятности, все это происходило между Креструпом и его работником. Но в выводах своих были сдержанны.

— Кто его знает, все это так изображается, что начинаешь думать, может и в самом деле работник был прав, — заметил управляющий молочной фермой. — Очень трудно разобраться тут.

— Разобраться! — Пастор Вро внушительно выпрямился. — Простите, дорогие друзья, я, право, не понимаю, в чем тут еще нужно разбираться? Таково, к сожалению, наше время: никто более не отваживается стать на чью-либо сторону, и меньше всего — на сторону человека своего собственного сословия. Ах, надо, мол, быть человеком просвещенным, выслушивать обе стороны, при всех обстоятельствах отстаивать величайшую справедливость. Ох, несчастные же мы создания с нашими требованиями справедливости! А от матери, по-вашему, тоже следует требовать беспристрастности и объективности, как мы это называем? Если было бы так, то материнская любовь гроша ломаного не стоила бы. Пресловутый демократизм до того разложил нас, что, какой бы вопрос ни решался, мы отсюда немножко отнимаем, а сюда немножко прибавляем, и вообще предпочли бы расколоться на две половины, чтобы удобнее было рассматривать каждую вещь с двух сторон. Мы едим суп и плюем себе в тарелку, чтобы показать, какие мы просвещенные и передовые люди! Так мы относимся ко всему и ко всем! Даже господа бога нашего не пощадили — не избавили его от нашего приторного преклонения перед ним, — ведь и у него могут быть недостатки. Когда он в гневе обрушивается на нас ударом, мы отвечаем ему таким же ударом, — как тот батрак. И происходит драка — с последующим приговором! А кто ж осужден? Тот, кто умнее, — господь бог, значит; ибо ему-то полагается быть рассудительным. Хотите сказать: мы, мол, демократы? Тряпки мы, вот кто! У нас нет мужества принять взбучку свыше, и нет мужества отдубасить ниже стоящего. Почитание вывелось у нас совсем — ни мы никого не почитаем, ни нас никто не почитает.

Пастор Вро сделал паузу: подали знаменитую телятину; она была приготовлена в виде рагу, но под кисло-сладким соусом, и пастор ел его ложкой. Мясо действительно таяло во рту. Потрудившись над второй порцией, так что пот выступил у него на лбу, — пастор Вро продолжал:

— Не правда разве, что вот мы с вами сидим тут, мнемся и, вместо того чтобы высказать свое твердое мнение, озираемся во все стороны; вслух произносим просвещенные речи, а в сердце своем убеждены в обратном. Никто из вас не отвернулся — в этом вы были единодушны! — от того хозяина из соседней общины, который коровьим пометом вымазал лицо своему подпаску за то, что тот уснул на работе. Конечно, коровий помет — суровое наказание, и я вовсе не хочу сказать, что он является таким уж подходящим средством против халатности. (Йенс Воруп первый возразил бы, что коровий помет с гораздо большим успехом можно применить для других надобностей.) Но здесь важно символическое значение этого случая — варварский характер поступка, если хотите! Наш крестьянин единственный, кто счастливо донес до нашего сентиментального времени толику здорового варварского образа мыслей; вот почему так приятно видеть, что хоть на словах вы и осуждаете этого хозяина, а на деле играете с ним в карты, как раньше. В душе вы все еще варвары, вам нехватает лишь уменья заставить уважать себя. Так прочь же все эти «неудобно» да «стыдно», «вот это можно, а этого нельзя»! На свалку пресловутого «культурного человека» да «просвещеннейшего датского крестьянина»! Надо покончить с дерзостью ниже стоящих поучать выше стоящих — все равно, работник то или хозяин, дети или родители, сам ли ты это, или твой господь бог. Ох, и бедный же наш господь бог! Чего только не приходится ему терпеть нынче, нашему господу богу, как на земле, так и на небе. С отношением детей к отцу, с патриархальным духом — у нас неблагополучно! Мы стали слишком свободомыслящими, дети мои. Настало время Тору заковать Локе в кандалы, даже если бы это стоило ему рук, — иначе бунтарство Локе приведет наш народ к гибели!

Никто не возражал пастору. Правда, и старик Эббе и сын его, каждый со своей точки зрения, мог бы многое сказать по этому поводу, но оба предпочли молчать. Пастор Вро не терпел никаких возражений, и пытаться опровергнуть его было совершенно бесполезно. Он говорил парадоксами и не умел вести спор, поэтому, что бы он ни сказал, попытка убедить его, что он не прав, была заранее обречена на неудачу. Как ни странно, но в своей грундтвигианской аудитории он встречал сочувствие.

— Культурность, просвещение — труха все это! — продолжал он, отдышавшись. — Вы, крестьяне, не должны склоняться ни вправо, ни влево; вы должны следовать только своему крестьянскому инстинкту. Только одна крестьянская культура чего-нибудь и стоит.

— А на что нацелен этот наш особенный крестьянский инстинкт, хотел бы я спросить, если мне было бы позволено взять слово для короткого замечания, — сказал депутат ригсдага, который, повидимому, чувствовал себя задетым в своем либерализме. — Мне кажется, что слишком ярко выраженный инстинкт никогда к хорошему не приводит.

— Это верно, — нерешительно подтвердил учитель Хольст.

Пастор Вро улыбнулся ему с таким видом, точно хотел сказать, что причетнику разрешаются вольности в разговоре со своим священником.