Чтение онлайн

– Алиска, ты чего плачешь? Что-то случилось?

– Телевизор… Включи, если он у тебя не работает. Ты еще не видела?

– А что я должна была видеть? – Настя зашарила по прикроватной тумбочке, чтобы нащупать пульт от телевизора.

– Я пошла попить, никак не могла уснуть одна, слышала, что Игорь за стеной в кабинете все ходит и ходит, ходит и ходит, встала, пришла на кухню и машинально включила… А тут… – Голос подруги опять захлебнулся от рыданий. – Мне плохо стало, я на пол села, Игорь прибежал, стал меня водой отпаивать, говорить, чтобы я не волновалась, а потом опять началась рекламная пауза, и они это снова показали. Они это раз пятнадцать в минуту крутят. Включи городской канал, сейчас снова будет.

– Да включила я, – с досадой ответила Настя, – только было бы очень неплохо, чтобы ты мне сказала, что именно сейчас будет. Меня с пола поднимать некому. Про Фомина что-нибудь?

– Про Игоря, – Алиса снова заплакала.

На экране тем временем действительно появилась заставка рекламной паузы. Настя прибавила звук. Увиденный ею ролик являл собой шедевр черного пиара. В трехминутном сюжете показывались цеха завода Игоря Стрелецкого, черная вереница невыспавшихся людей, бредущих через проходную на утреннюю смену, потом рассказывалось о заводе, купленном Стрелецким в Америке, а уже в следующем кадре сам Игорь сидел за роялем на сцене Дома культуры, который находился на его заводе, и, аккомпанируя себе, негромко и задушевно пел песню «А на том берегу». Смысл ролика сводился к нехитрой мысли об эксплуатации человека человеком и о яром желании олигарха Стрелецкого покинуть родину и вывезти свой капитал на запад. Ролик был гнусным, грязным и нечестным. Ушлые пиарщики, а Настя узнала руку Валеры Усова, передернули все, что можно было передернуть. Ей захотелось вымыть руки и почистить зубы. Она просто физически ощущала исходящий от телевизора запах дерьма.

– Видела? – спросила плачущая Алиса. – Настя, ну как так можно? Как так можно поступать с живыми людьми?! Игорю ведь завтра в глаза рабочим смотреть…

– Будто я не знаю, что рабочие его боготворят. Никто в эту чернуху не поверит.

– Одни боготворят, а те, кто работать не любит, ненавидят. Завидуют многие. Так что на всех углах шептаться будут.

– Алиса, мужики вообще к таким вещам проще относятся, чем мы. И Игорь – не кисейная барышня, чтобы от такого зрелища раскиснуть. Он что, расстроился?

– Да нет вроде. Успокаивал меня, как мог, говорил, что я глупая и что не от этого наши домики покосились.

– Вот видишь. Он сейчас-то где?

– Котляревскому звонить пошел, а я тебя набрала. Вон, возвращается уже.

– Вот и иди к своему Игорю. Хватит слезы лить. Алиска, до выборов всего-то две недели потерпеть осталось. Поверь, что Фомину гораздо хуже и тяжелее. Но он же не сдается! И Игорь перетерпит. Не расстраивайся.

Настя утешала подругу, но у самой у нее было на душе тяжело. Она просто физически ощущала, как переживает за любимого мужчину Алиса, как трудно ей сейчас, как не заслужил Игорь той грязи, которая лилась ему на голову, и как неприятна ему вся эта история. Но изменить ничего не могла.

Положив трубку, она выключила телевизор, в котором, как ей показалось, извивались черви, посмотрела на часы, показывающие глубокую ночь, тяжело вздохнула и пошла на кухню курить.

Зажигать свет она не стала, ей вполне хватало света луны. Прикурив сигарету, откинулась затылком на стену и закрыла глаза. В памяти проплывали кадры из мерзкого ролика и тихий плачущий голос Алисы.

«Я бы их убила! – вдруг отчетливо поняла Настя. – Вот если бы могла, то убила бы. И Варзина, и Кравцова, и особенно Усова. – Била бы чем-нибудь тяжелым, пока вместо лица кровавое месиво не осталось. Это страшно, насколько они во мне вытравили все человеческое. Ничего нет внутри, кроме всепоглощающей ненависти. Ненависть и усталость. И все».

Выдохнув очередную струю сигаретного дыма, Настя вдруг почувствовала непривычный запах гари. Встревоженно открыв глаза, она внимательно осмотрела пижаму, не упал ли горячий пепел, потом пепельницу, лежащую неподалеку зажигалку и обвела глазами кухню. Все было в порядке, но запах гари усилился.

Аккуратно потушив сигарету, Настя вышла в прихожую. Здесь пахло еще сильнее, и маленький коридор ее квартиры стремительно наполнялся едким дымом. Еще ничего не понимая, Настя повернула замок, открыла дверь и быстро захлопнула ее, отпрыгнув в сторону. Дверь ее квартиры горела снаружи. Плавилась дерматиновая обивка, обнажая куски клокастой ваты. На долю секунды замерев от ужаса, Настя бросилась в комнату открывать окно, а затем к телефону, набирая 01. Вызвав пожарных, она быстро натянула джинсы и свитер прямо поверх пижамы, вставила босые ноги в угги, бросила на подоконник дубленку и сумку с документами и деньгами, и бросилась обратно в прихожую, затыкать под дверью щель, в которую проникал неумолимый дым.

Снаружи слышались голоса и топот соседей, которые тоже, к счастью, проснулись от запаха едкой дерматиновой гари. К приезду пожарных огонь был потушен, и дрожащая от пережитого шока Настя бестолково отвечала на задаваемые ей вопросы.

– Вы окно-то зачем открыли? – с усмешкой спросил один из пожарных. – Вон, дрожите же вся.

– Задохнуться боялась, – честно призналась Настя.

– Чтобы не задохнуться, надо голову мокрой тканью обматывать, а не естественную тягу создавать. Если бы не соседи ваши, то вы бы огонь сквозняком внутрь квартиры затянули. Учишь вас, учишь – все без толку! Ладно, обошлось все. Хотя дверь вам, дамочка, придется все-таки менять. Вы бы в милицию заявили на хулиганов. Или это поклонники ваши так отношения выясняют?

– Поклонники. Но не мои, – устало сказала Настя. – А заявление я писать не буду. Без толку это. Никто мне не поможет. И никто меня не защитит.

И как совсем недавно Алиса, она тихо и жалобно заплакала.

1 день до выборов

Рейтинги падали, и остановить их падение было уже невозможно.

Несмотря на все усилия, предпринимаемые фоминским штабом, горожане верили всей той грязи, что лилась на Егора и его команду. Во второй разнесенной по почтовым ящикам подметной газете кандидат в мэры города Фомин призывал закрывать поликлиники в микрорайонах и концентрировать бесплатную медицинскую помощь лишь в одной, расположенной в центре города, к слову, той самой, где работала его жена Катерина.

В передаче на местном телеканале, являющейся провинциальной калькой знаменитого малаховского «Пусть говорят», появилась якобы одна из бывших любовниц Егора, которая, блестя глазами, в физиологических деталях рассказывала об их бурном романе. Хорошенькая девушка с большой грудью, работавшая когда-то в отделе кадров фоминского предприятия, била себя в грудь, прося прощения у той же самой Катерины за то, что пробовала разрушить ее семью и принесла ей в результате много горя.

– Я бы никогда, никогда на это не пошла, – клятвенно заверяла девушка, сжимая яркий маникюр в кулачки, – но он так меня добивался, такие слова говорил! Обещал, что обязательно разведется, что мы будем вместе. Я же тогда не знала, что он каждой так говорит.

– А почему вы решили с ним расстаться? – Глаза ведущего горели неукротимым интересом.

– Он заставил меня сделать такое, после чего я уже не смогла быть с ним. – Глаза девушки затуманились слезой.

– Это было что-то негуманное? – любопытство ведущего не утихало.

– Очень, очень негуманное. – Голос девушки снизился до шепота, заставляя зал напрячься. – Такое любой женщине очень нелегко сделать. Это противно нашей женской природе, понимаете, о чем я?

Ведущий сочувственно закивал головой.

Запись передачи смотрели всем штабом, и Настю чуть не вырвало на телевизор. Фомин, оторвавший напряженный взгляд от экрана, заметил, как побледнело ее лицо и с каким священным ужасом уставилась на него Анютка.

– Да не была она моей любовницей! – заорал он. – И никакого аборта я ее делать не заставлял! Вы что, совсем дуры?! Не понимаете, что это подстава?! Спектакль. Я ее на заводе даже не помню. Мало ли там штафирок в отделе кадров сидело. Вы мозги включите, ей же от силы двадцать с копейками, а я там пять лет уже не работаю! Я ее что, совратил, когда ей шестнадцать лет было?