Чтение онлайн

День он провёл в кресле перед телевизором. Подыма-ясь переключить канал, когда начиналась совсем уж не-стерпимая галиматья. Типа концертов по выходным. Водки выпил ещё раз, полстопки. А вечером, часов в семь, неожи-данно послышался звук открываемой двери. У Саныча с похмелья ёкнуло сердце. “Даже не проверил, заперта ль дверь”, – спохватил-ся он. Не шевеля корпусом, Саныч повернул голову и увидел на пороге комнаты вчерашнюю соседушку. – Извини, – сказала она. – Я без стука. Вчера дверь осталась открытой. Вот, проверила – до сих пор открыта. А тебе, наверное, сейчас тяжеловато ходить, гостям отворять. Как себя чувствуешь? РОК ЗВЕЗДА НА ПЕНСИИ. Друзья ушли Скорей, чем стали Миром, Которому На всё плевать, Лишь вороньё теперь Галдящей сворой Слетается Сюда клевать. 1.Когда-то было всё очень хорошо. Потому что было. И тем более – когда-то. Пусть ступеньки в магазин игрушек доходили почти до колена, и до ручки на его двери было не дотянуться. Пусть огромный мир с недосягаемыми дверными звонками и кнопками лифта был подогнан под боль-ших людей. Пусть так. Но при всём этом крутился-то этот мир вокруг маленького человечка. Куриные ножки – тогда не было окорочков, были нож-ки – от запеченной в духовке курицы доставались только ему. Вся сгущёнка, так редко появляющаяся в магазинах, была только для него. И, конечно же, все игрушки в доме принадлежали одному ему. Его возили на санках и читали сказки. Его жалели, когда он больно ушибался, заигравшись. И умилялись его смешным – палка-палка-огуречик – рисункам. Но то было когда-то. А теперь… Теперь этот долбаный мир соответствует его тридцатидевятилетним габаритам. И ступеньки в магазин игрушек подогнаны под его ногу. Но их ещё разглядеть надо. Да и игрушки изменились. – Два литра водки с серебром и четыре пачки сигарет, “Арктики” лёгкой, – сказал, покупая себе две новогодние игрушки, Саныч. Он сунул кассирше тысячную купюру. А что это имен-но тысяча рублей, Саныч разглядел дома через увеличи-тельную лупу. Разглядывай он через неё и сдачу – конфуза не избежать. Поэтому он просто сгрёб на ладонь остатки денег и сунул в карман куртки. Благо хоть руки не дрожали – перед походом в магазин он похмелился. Его тогда колотило нешуточно. И он, взяв двумя ру-ками бутылку, стуча горлышком о зубы, сделал два глотка. Водка обожгла горло, а всё нутро в ужасе сжалось. Саныч, мигом опустив пузырь на табуретку, схватил кружку холод-ного чая и загнал им рвотный позыв обратно. С минуту си-дел ни жив, ни мёртв, прислушиваясь к своим ощущениям. И, наконец, резко вскочив, метнулся в туалет, выблевав в унитаз выпитое. “Соседи, наверно, думают, что тут свинью режут”, – подумал Саныч, когда из его носа и рта вытекали тягучие остатки блевотины с соплями да слюной. Он обхватил унитаз, но практически его не видел. Так, расплывчатое пятно. После инсульта Саныч разли-чал лишь очертания предметов. А тут от блёва ещё и глаза слезились. Отсморкавшись, отдышавшись, умывшись ледяной водой, Саныч почувствовал себя лучше и вернулся в комнату. Уже менее трясущейся рукой, полагаясь на интуицию, плеснул с полстопки водки. Когда рука была тверда, он мог вот так, вслепую, разлить до полна по разнокалиберным рюмкам, не пролив ни капли. Талант не пропьёшь. Для верности взяв стопку двумя руками, наклонившись к та-буретке, махом выпил, откидываясь назад. Холодная водка вновь обожгла горло. Саныч, как и прежде, тут же запил чаем, подавляя рвотный позыв. Опять замер, прислуши-ваясь к организму. На этот раз удержать выпитое удалось. Облегчённо вздохнув, Саныч покачал головой. “Ай-яй-яй, ну и дела” Сознание начало проясняться. Конечно, было ещё хреново, но всё же. Минут пять назад он всерьёз опасался “белочки”. Или второго инсульта. Муки похмелья достигли апогея. Он уже дней пять практически не спал. Похмелив-шись, удавалось отключиться максимум минут на тридцать, но он все равно постоянно подрывался от кошмаров. Кроме того, всё время болели ноги. От ступней до колен они ныли, словно отмороженные. И, кроме этих монотонных мук, ноги периодически простреливала острая боль, внезапно устремляющаяся гвоздём в мозг. Врач на приёме заумно го-ворил об этом недуге и, наконец, на предложение “покоро-че”, ответил: “Пить надо меньше, водочка аукается…” Также сна не было из-за бешено скакавшего давления. Голова кружилась, Саныч чувствовал – расслабься он на секунду, и трындец. “Как там у Кинга? Выйду на поляну, где закончится моя тропа”, – усмехнулся. Отдышавшись, он вновь ронял голову на мокрую от пота подушку. А через пару минут, за-бывшись, опять подрывался, часто-часто дыша: – О, чёрт! О, Господи… Блин, сдохну… Саныч пытался достичь восьмичасового перерыва меж-ду стопками. А там, глядишь, и десятичасового, пока окон-чательно не выйдет из запоя. Резко бросать пить нельзя, это каждый алкаш знает. И вот он тянул время. К концу вось-мого часа уже не раз слышал какие-то, помимо бубнящего телевизора, несуществующие звуки. Мерещились какие-то движения. И Саныч, дёргаясь, опять шептал горячо: – О, чёрт! О, Господи! Блин, сдохну… Но вот, наконец, прошло восемь часов, и Саныч по-хмелился. Первая стопка не пошла, зато вторая прижилась. Наконец полегчало. Он посмотрел на экран телевизора. Там два оранжевых пятна, похоже, целовались. Саныч пригляделся: “Ёлки! Кэтрин Зета-Джонс!” – А жизнь-то налаживается! Вижу кой чего, – усмех-нулся Саныч, и уже более твёрдой рукой плеснул в стопку водки. – За самый новогодний фильм – “Зорро”! Когда фильм заканчивался, Саныч налил себе в тре-тий раз, полстопки, опорожнив бутылку, и – выпил. Нор-мально пошла. Он подошёл к большим настенным часам и разглядел, что уже восемь вечера. Через четыре часа наступит новый, 2012 год. Древние индейцы обещали конец света, и Саныч склонен был верить им. Поначалу не хотелось обращать на Новый Год внимания. Просто валяться и дохнуть себе дальше. Но водка зацепила. Депрессняк отступил. Здоро-вье поправилось. Мысли стали вменяемы. После водки по-чувствовал себя в твёрдом уме и трезвой памяти. И Санычу ох как не захотелось обратно в ад похмельный. Он был уве-рен, что все алкаши попадают в рай. Потому что муки за грехи свои принимают сполна при жизни, с бодунища. Но – только не на Новый Год! Одинокий, забытый, жалкий. В горячечных кошмарах, пожирающих его, стоит лишь на минуту забыться в дрёме. “Крюгер – мой Дед Мороз”. И вновь, отрывая жаркую голову от мокрой подушки, часто-часто дыша шептать: – О, чёрт… О, Господи… Блин, сдохну!Нет, только не сейчас, когда весь мир празднует. И Саныч, чувствуя прилив сил, стал собираться в магазин.

Он аккуратно спустился по ступенькам магазина и по-шёл к свету фонарей, растянувшихся вдоль дороги. Движе-ние на ней не было оживлённым, но всё же он опасался угодить под машину, не разглядев фар. И обрадовался, уви-дев фигуру, начавшую переход дороги. Саныч пристроился сзади и в конце чуть не упал, запнувшись о бордюр. “Вот наверняка кто-то увидел, и теперь засплетничает: Саныч-то до двенадцати наотмечался. На ногах не стоял”. Пришёл он домой злым. Включил телевизор. Подо-двинул табуретку, служившую столом. И плюхнулся в крес-ло, похожее на трон. Откупорив бутылку, налил стопку и залпом выпил, даже не запив. Потянул жадно ноздрями воздух и, шумно выдохнув, похлопал себя по колену. Эх, ноги, конечно, всё ныли. Саныч к этому уж привык (ныть они ещё весной начали). Но вот периодические прострелы острой боли вроде прекратились. – Так-то получше будет, – проговорил Саныч и пошёл в ванну – помыть-побрить тело к празднику. С расчёсанными, длинными, мокрыми волосами, благоухая подбритыми щеками и шеей (короткую бородку он оставил), Саныч вышел из ванной голым и направился к шкафу – одеваться во всё свежее. Одежда, провонявшая потом, осталась в тазу под ванной. Он надел лёгкие камуфляжные штаны и достал хра-нившуюся в распечатанной упаковке белую рубаху. Кри-стина – жена – подарила её на прошлый Новый Год. Са-ныч тогда померил рубаху перед зеркалом, и они на пару покивали головами: о, да, замечательно. И благополучно убрали её в шкаф для подходящего случая. Потому как Са-ныч настаивал, чтоб кульминацией праздника был фейер-верк из салатов. Уж раз-то в году можно пошалить. И вот подходящий случай настал. Он налил полстоп-ки, выпил и пошёл в маленькую комнату гладить рубаху, сорвав этикетку. Поглаженная рубаха осталась висеть на спинке стула, а Саныч отправился готовить праздничные блюда. Он прикинул, чем располагает. Гречка – очень полезно. Чёр-ный перец, горошек – очень душисто. Банка консервы “килька в томате” – очень экономно. Луковица репчатая – не гусь, конечно, лапчатый, но сплошь витамин. Масло растительное – живём, братцы! И хлеб чёрный, что всему голова. К тому же был чёрный крупно-листовой чай с аро-матом лимона, вместо которого были лепестки подсолну-ха. Это ему прочитал на упаковке один из редко заходящих знакомых. – Слепого каждый обмануть может, – сказал тогда Са-ныч. – Пахнет лимоном. Кому верить – тебе или нюху? Вообще, у Саныча друзей не осталось. Кто здравство-вал ныне, тем времени на него не хватало за своими житей-скими заботами. Да и интересы их разошлись. Понятия, если угодно. “Друганы” же, в основном новоиспечённые, что в последний год зачастили, имели острый нюх на ха-ляву. Появлялись цыганским табором, когда Саныч полу-чал деньги, и растворялись вместе с последней стопкой так внезапно, что дохнущий с бодунища Саныч, глядя на раз-руху в доме, гадал: а был ли мальчик? Когда гречка сварилась, Саныч насыпал меж газет-ных листов горошинки перца и пустой бутылкой раскатал перец в порошок. Затем ссыпал его в кастрюлю с гречкой, перемешал. Душистый аромат был восхитителен. Это вам не молотый, в упаковке. Тут и запах, и острота. Наложив тарелку простой гречки, пошёл в комнату, где импровизированный стол-табуретка, был уж накрыт. Нарезанный, подсоленный лучок в растительном масле. Открытая банка кильки. Кружка остывающего чая. Наре-занный хлеб. И вот, главное праздничное блюдо – гречка. Саныч надел выглаженную рубаху, налил и выпил стопку водки, закусив лучком. Затем достал из серванта чи-стую стопку и, поставив её на комод, налил до краёв водки, накрыв сверху куском хлеба. Кристина. Она умерла в фев-рале прошлого года. Спустя чуть более месяца, как подари-ла рубаху, что сейчас была на нём.

2.Кристина просто простыла. Поднялась температура. У неё были выходные, и за ненадобностью больничного они не спешили вызывать врача. Редко что ль люди просту-жаются. Тёплое молоко с мёдом, рюмашка водки с перцем на ночь. Но лучше не становилось. Становилось хуже. Тем-пература под сорок, Кристина вся горела. Через два дня, несмотря на протесты, Саныч вызвал врача. После осмотра её увезли в больницу. – Всё будет нормально, – сказал доктор. А на следующее утро, когда Саныч пришёл навестить жену, ему сообщили, что два часа назад она скончалась. Врач говорил тарабарщину о том, что грипп вызван виру-сом высочайшей вирулентности, из-за чего развилась мол-ниеносная смертельная геморрагическая пневмония… Доктор говорил это контуженному горем Санычу, и всё же тот запомнил сложные врачебные термины. Стран-ная штука – человеческий мозг… Они прожили с Кристиной всего восемь месяцев. Во-семь месяцев настоящей жизни из всех его бестолковых са-мостоятельных лет. Эх, если б только он не слушал её, если б только сразу вызвал врачей… Запил Саныч, когда все дела похоронные были завер-шены. Посадил тёщу, совсем не контачившую с бывшим мужем, отцом Кристины, на поезд Мурманск-Москва, и запил, вернувшись в опустевшую квартиру жены (со своей прежней он выписался). Просто снял намордник с демона, сидящего на плече. Отстегнул цепь, на которой собирался продержать его весь остаток жизни. И засинячил, затмив свой былой опыт. С работы его в марте сократили. Надоб-ность держать себя в руках днём отпала. Пособие безра-ботного у него выходило побольше прежней зарплаты. Так что за прошедший год он трезвел крайне редко. Денёк, и вновь пошло-поехало. Разве что, после инсульта не пил аж неделю.

Инсульт разбил его в сентябре. Он беспомощно валял-ся на полу целые сутки. “Друганов” скоро ждать не при-ходилось, деньги только закончились. “Друганы” волшеб-ным образом могли бы появится, займи он у кого-нибудь денег. А так, до выплаты пособия и думать нечего. Наконец, Саныч кое-как дополз до входной двери и ещё через пару часов умудрился открыть замок. Пожилая соседка, открыв дверь, была несколько обескуражена, обнаружив на своём пороге лежащего с ботинком в руке Саныча, коим он сту-чался к ней. Она-то и вызвала ему “скорую”. Через недельку Саныч двигался уже вполне самостоя-тельно. Правда, к вечно ноющим ногам добавились перио-дические прострелы острой боли. А вот со зрением совсем беда. Он практически ослеп. Только уткнувшись носом, мог разобрать, к примеру, название газеты. После инсульта, получив пособие, Саныч послал всех “друганов”, куда давно следовало. И продолжал посылать, пока те наконец не отвадились от визитов. Живя с Кристиной, он выпил всего дважды. На свадь-бе и на Новый Год. Банально, но был дом, куда хотелось возвращаться, где его ждали с работы. На которую он устроился после нелепой смерти Трескачёва. Да, все друзья ушли нелепо. Славный, будучи практически трезвым, так и вовсе попросту поскользнулся. “Эх, Славный. Эх, Кристина. Отметим Новый Долба-ный Год”. Саныч достал из серванта ещё одну стопку и, поста-вив рядом с “Кристининой”, налил до краёв водки, накрыв хлебом. Плеснул полную стопку и себе. “За вас, родные…“3.На Саныче была морская роба с застиранным до блед-ной голубизны гюйсом третьекурсника на плечах. Его порядком мутило. Вчера ему стукнуло восемнадцать. И теперь он шёл по узкому коридору ПТУ в гальюн – то ли покурить, то ли поблевать. На уши давил многоголосый гул. Туда-сюда двигались пацаны в форме. Мимо, посре-ди коридора – светлые гюйсы. То один, то другой здорова-лись, протягивая руку. Саныч буркал в ответ: “Здорово”, и брёл дальше. Тёмно синие же гюйсы больше жались к сте-нам. Топтались стайками у дверей кабинетов. Сегодня они рвались на урок. Вот два “третьяка”, словно акулы скольз-нув вдоль плотного косяка “перваков”, отделили одного лопоухого паренька лет пятнадцати и сунули ему под нос форменную шапку, наполненную лотерейками. “А там все билеты счастливые. Будет петь, плясать, иль лампочку задувать”, – мимоходом отметил Саныч и решил – сначала поблевать, а затем покурить. Раздался звонок на занятия. Не все “перваки” попадут на урок. Но основная масса двинулась в кабинеты. Саныч шёл против течения. В прокуренном гальюне стояли четверо. Два Лысых, так звали Саню и Рому, сокурсников Саныча. И два “пер-вака”. Блондину замазали макушку зелёнкой. Он прижи-мался к стенке, уставившись в пол. Лысые же горячо спо-рили, по очереди тыкая пальцами в грудь брюнета, второго “первака”. – А я настаиваю на зелёнке! – восклицал Рома. – Не могу согласиться. Нужно выстричь крест. – Для наглядности Саня вжикнул ножницами у уха “первака” и кивнул на блондина. – Глянь, что ты уже наделал, изверг. Он увидел вошедшего Саныча и сказал: – Здорова! Видал, измазал “первака”. Налысо-то он теперь добровольно подстрижётся, но на черепе зелёнку придётся наждачкой зачищать. – Всё по-божески. У него осталось право выбора, – сказал Рома. – Коль с этого года при поступлении в хабзу первый курс официально не стригут, то так тому и быть. Дело добровольное. Саныч, как считаешь? – Минуточку, – проговорил Саныч и, подойдя к уни-тазу, блеванул.

– Это всё алкоголь! – погрозил Саня пальцем брюнету. – Пьёшь водку? – строго спросил “первака” Рома. – Иногда, – пролепетал паренёк. – Детский алкоголизм страшен! Малыш, куда ты катишься? – досадовал Рома, затем обратился к Сане: – Братишка, давай по справедливости. Я зелёнкой, а ты крест. – Оставьте его, мы знакомы, – сказал Саныч, идя к умывальнику. – Блин, а чё молчишь то?! – воскликнул Саня. – А сам попробуй говорить, когда блюёшь, – сказал Саныч, умываясь. Оторвавшись от умывальника, он вытер рукавом лицо и, выдохнув, проговорил: – Вроде получше стало. – Саныч глянул на вымазан-ного зелёнкой блондина и усмехнулся. – А вы подонки. – Что есть, то есть, – согласился Рома, улыбаясь дву-мя железными зубами, вставленными вместо выбитых на первом курсе. – Ну, чё, пойдём, – кивнул Саныч брюнету и, двинув-шись на выход, сказал Лысым: – Я домой, бывайте. – Бывай, – дружно сказали Лысые. А брюнет позвал за собой блондина: – Немец. Измазанный зелёнкой “первак” с готовностью ото-рвался от стены, поспешив на выход. – Давай хоть покурим, Лысюша, – предложил Саня Роме. – Давай, Лысюша, – кивнул тот. – Немец, – усмехнулся Саныч, выйдя из гальюна. – А ты кто? – Я – Славный, – ответил брюнет. – Ну, звать меня Слава. – Так вот, Славный, валил бы ты с Гитлером домой. Ви-дишь, опять “день первака”, – сказал Саныч, думая, что хо-рошо – всё-таки не закурил. Вроде действительно легчает. Они вместе подошли к раздевалке. “Перваки” получи-ли свои шинели, а Саныч – куртку. – Пацаны, мармулеты есть? – спросил Саныч, когда они вышли на заснеженную улицу. – Чего? – не понял Славный. – Деньги, – пояснил Саныч. – На пиво. – У меня дома есть, ящика на полтора, – сказал Слав-ный. – Да только очереди такие… И продадут ли? Саныч хмыкнул, глянув на наручные часы: – Через полтора часа пиво привезут на “Гвардак”. Че-рез два – на “Фадеевку”. Кто в очереди стоит, тому не хва-тает. – А у меня хата свободна, – впервые за все время по-дал голос Немец. – Так едем же! – хлопнул обоих “перваков” по плечам Саныч. Славный с Немцем жили на одной улице. Оба перео-делись. И к магазину подъехали перед самым пивным за-возом. Саныч договорился на разгрузку машины. Немец, скрывающий зелёные волосы под задрипанной шапчон-кой, выглядел совсем ребёнком. Поэтому пиво с машины в магазин таскали без него. За что и получили полтора ящика без очереди. И, когда толпа жаждущих мужиков только на-чала давку в открывшихся дверях магазина, Саныч с “пер-ваками” уж отправились к Немцу. – Чё ты паришься из-за зелёнки? – спросил Саныч Немца, когда они допивали по второй бутылке. – Давай виски выбреем, и будет достойный панковский причесо-нище. У самого Саныча виски и макушка были выбриты, оставался лишь достающий до кончика носа чуб, который он откидывал с глаз то в одну, то в другую сторону. Допив третью бутылку, Немец согласился. Но не под бритву. В доме была только массажная расчёска, и Саныч взялся выстригать волосы через столовую вилку. Вышло довольно аккуратно. И ужасно. Что и требовалось. Захмелевший Славный был в восторге, и начал уламывать Са-ныча чтоб тот и его подстриг. И Саныч с вдохновением вы-стриг ему ирокез. Квартира немца была довольно убогой. Продавлен-ный диван, прожжённый сигаретами в двух местах. Допо-топная, пошарпанная мебель. Не было телевизора. Он жил вдвоём с отцом. – Бухает мой папаша по-чёрному, – сказал изрядно захмелевший Немец. – Как только восемнадцать мне стук-нет – подам на размен квартиры. Буду один в однокомнат-ной жить, как человек. А то ж это жопа какая-то, у меня даже штанов нет. И вправду, на Немце были штаны от “парадки”, что в хабзайке выдали. Не приглядываясь можно подумать, что это гражданские шерстяные брюки. – А чай! – усмехнулся Немец. – Какой редкостный чай в этом доме! Он подорвался и, сгоняв на кухню, вернулся с завар-ным чайником. – Вот, гляньте… – Немец открыл крышку. – О таком чуде вы даже не слыхали. В чайнике вместо заварки кисли разбухшие жженые сухари. – Не понимаю, – сказал Немец, – зачем жрать-то так? Папаше всё похрен. Отлежится иль дихлофосом похмелит-ся, с бодунища на меня наорёт, типа воспитывает, и айда дальше синячить. Не, как только стукнет восемнадцать – сразу на размен. Заживу по-человечьи. Худенький Немец едва не плакал пьяными слезами. Лет восемь назад Саныч случайно встретил его. Саныч тогда изрядно повеселился в Мурманске, и перед возвраще-нием в родной Североморск заскочил в магазин за пивком, здоровье поправить. Сразу на крыльце магазина откупорил бутылку и отпил треть. Глаза заслезились, он с облегчени-ем выдохнул и тут увидел пред собой собачьи глаза. Нет, перед ним стоял человек. Весьма помятый, небрежно одетый, с всклокоченными жиденькими волосами. Но взгляд у человека был собачьим. Так смотрит вечно голодный, битый пёс на беляш, который вы едите на привокзальной площади. Человек же смотрел на пиво. Саныч протянул бутылку кивая – бери. Собачьи глаза полыхнули счастливо и, если б у человека был хвост, он сейчас завилял бы им что есть мочи. Дрожащими руками человек осторожно, словно ожидая подвоха, взял бутылку и жадно сунул горлышко в рот. Запрокинув голову, он влил в себя всё пиво, пенящееся в бутылке. После, наконец оторвавшись от горлышка, стал глубоко вдыхать осенний воздух замешанный на выхлоп-ных газах. – Немец? – неуверенно проговорил Саныч. Жалкая улыбка вдруг застыла на лице помятого чело-века. – Да, – осторожно ответил он. За его спиной вдруг просигналила проезжающая машина, и Немец дёрнулся, как от удара током. – Я Саныч, помнишь хабзайку? – обрадовался встре-че Саныч. Немец втянул шею в плечи. Мимика лица его стала меняться с нереальной скоростью. Радость, страх, интерес, отчаянье, тоска. Снова страх, словно он вновь “первак” и сейчас его заставят тянуть лотерейку, а после задувать фары проезжающих машин. – Ну же, вспоминай, – сказал Саныч. – Мы со Слав-ным у тебя дома пиво пили. Я тебя ещё под вилку под-стриг. – А-а! – обрадовано воскликнул Немец. – Конечно, помню! Ирокез. Привет бра…(он осёкся, не решившись сказать – брат). Как ты? – Нормалёк. Сейчас, кстати, со Славным зависали. Тебя вспоминали. А ты и вот он. – Ой, – вообще оживился Немец. – Может, к Слав-ному поедем? Тысячу лет не виделись, хоть и рядом жи-вём.

– Не, Славный уже отходит, ему на работу завтра. – Ой, а я вчера так напился, так напился, – запричи-тал Немец. И было видно, что он не только вчера напился. – Я ж на бирже стою. Меня на курсы водителей направили. А я задвинул. Вот веришь, не пил не пил, а тут задвинул. Что теперь будет? – Не парься, – сказал Саныч. – Сейчас домой пой-дёшь, отлежишься, придумаешь отмазку. – Слушай, а может, ещё пивка? А то так хреново, прям сдыхаю, – занудел Немец. – Не, на пиво денег нет. Только на дорогу домой осталось. Немец тут же поблек, словно ему заявили, что рас-стрел всё же состоится. – Ну, тогда давай, – понуро протянул он руку Санычу. – Давай, – пожал руку Саныч и пошёл на вокзал. Когда пиво было допито, изрядно пьяный “первак” Немец остался дома, а Славный отправился провожать Са-ныча на Североморский автобус. 4. Саныч подошёл к настенным часам. 11:05. Меньше часа до Нового Долбанного Года. “Приглашу всех друзей, и закатим мы праздник на-стоящий”. Он достал ещё стопку, налил до краёв водки и накрыл чёрным хлебом. “Выпьем, Басуха”. И Саныч, налив себе, чокнулся с новой стопкой на комоде. Он пришёл к своему другу, однокласснику Басухе. Саныч только дембельнулся. Созвонились. И вот уж об-нимались на пороге. У Басухи со вчера сидели Золотник и Любочка. Похмелялись. Любочка успела навести красоту и выглядела свежо. Особенно на фоне пацанов. В комнате было сервировано две табуретки. На троих – шикарно. Они ломились от развороченных салатов, и прочих колбасо-разносолов. – Мой дембель отмечаете? – спросил Саныч, ставя литр водки под табуретку. Басуха, разливая из начатой бу-тылки по рюмкам, сказал: – А как же, корешочек. И заодно – пятую зарплату Зо-лотника. Дата громкая, грех не напиться. – Не напиться – всегда грех, – сказал Саныч. – Мы вот так в мичманской…- В контрадмиральской, – перебил его Басуха. – Да-вай так, тебе сейчас десять минут на дембельский альбом, и всё на этом. Брат, пойми, ты нас сейчас только загрузишь. Особенно Любочка будет в восторге от рассказов о матросе “Пупкине”. Всё понимаю, сам полгода назад дембельнул-ся. Мы после как-нибудь душевно вдвоём посидим. А сей-час втягивайся в жизнь гражданскую. Расслабься и балдей, корешочек. Саныч кивнул: – Да оно понятно. Только говорить-то мне пока не о чем. – А ты, братуха, слушай и поддакивай, – засмеялся Басуха и поднял рюмку. – За Грос-Адмирала Саныча! По-велителя морей и портовых шлюх! – Саныч сутенёр? – захихикала Любочка. – Дура! Саныч наше всё, – заявил Золотник, и они чокнулись. Пили, закусывали, и дым стоял коромыслом. – Ну, чё, Саныч, группу сколачивать будем? – спросил Басуха. – Можем сколотить хоть кордебалет, – усмехнулся Саныч. – До службы не успели, – продолжал Басуха. – Зато сейчас как жахнем! Золотник месяц назад гитару купил. У него кореш-барабанщик есть. Вроде толковый. Хоть с при-чудами. Ну, я, естественно – басуха. Всё готово, тебя ждали. Песен на службе написал?

– Есть пару вещей. – Надеюсь, не про товарища старшину? – рассмеялся Басуха. – Не, про стальные зубы и про кочергу, – сказал Са-ныч. – А как группу назовём? – Сейчас и придумаем, – предложил Золотник, укло-няясь от протянутой Любочкой шпротины на вилке. – На-пример: “Брынчащие Расчихвостики”. – “Мудящие параноики”, – сказал Саныч. – “Мутные зануды”, – уже смеялся Басуха. И пошла ржачка: “Пьяные Лошарики”; “Немного ту-поватые”; “Местами поломатые, частично похмелятые”; “В уматы набухатые”. Так они забавлялись с полчаса, хохоча, и перебивая друг друга. Пока Любочка не предложила: – “Твёрдый знак”. Прикиньте, как на концерте многоты-сячная толпа беззвучно скандирует название обожаемой груп-пы. Тысячи безмолвных ртов выдавливают твёрдый знак. – Точно! – кивнул Басуха. – Толпа народа исходит в беззвучном крике. Это просто фильм ужасов. Музыканты забрали их голоса. – Как концерт для толпы зомби, – проговорил Золот-ник. – Любочка, тащи дневник, поставлю тебе пятёрку, – сказал Басуха. – Ведь и написать-то название как легко!И в пепельнице окурком на пепле вывел: “Ъ”. И, велев ничего не трогать, вышел из комнаты. Вернувшись с фото-аппаратом, снял нарисованный “Ъ”. – Для истории, – пояснил Басуха. – И обложки первого альбома. Группа “Ъ” сыгралась быстро. Через три месяца репе-тиций был первый концерт. А через год сами записали маг-нитный альбом. Под одноименным названием группы. С исторической фотографией на обложке: “Ъ”. Группа успешно проиграла семь лет. Выступая на фе-стивалях и давая концерты в городах области. Записали на диски ещё два альбома. Но, в конце концов, развалились после смерти Басухи. Отношения внутри группы всегда были натянутыми. Золотник чудил со своим другом бара-банщиком. Саныч всегда был на своей собственной вол-не. И связывал их вместе лишь Басуха. Умеющий со всеми находить общий язык. При этом оставаясь не “и вашим и нашим”, а находящим компромисс в тёртых моментах и умеющим убедить, где надо. Саныч не мог припомнить в Басухе отрицательных качеств. Даже когда тот стал баловаться “винтом”. А после и героином. Затем Басуха просто, словно “поигрались, и будет”, прекратил торкаться. Частенько они с Санычем уходили в загулы. Пили по нескольку дней, не просыхая. После Басуха морщился, на-певая: мои почки – мои побочки. В конце концов, Басуху это достало, и он закодировался. А через месяц после трёхлетнего перерыва – вновь начел ширяться. Героином. Уж на всю катушку. И через полгода его почки, его побочки отказали. Он умер дома в постели. Мать закрыла ему глаза. Перед этим она зво-нила Санычу и просила, чтоб тот нашёл героин для сына, потому что иначе тот умрёт. Саныч нашёл, принёс. Но Басуха уже не дышал. Мать забрала “чет” и спустила ге-роин в унитаз. 5”Федот, и ты давай, подтягивайся к нам”. Саныч достал из серванта ещё стопку. Для друзей Федот был человеком открытым, словно дверь хлебосольного дома. Его зарезали в тридцать лет. Бы-товуха, по синьке. Одно время у Федота они собирались вшестером. Свой круг. Ну, и девки периодически заглядывали. Молодые, до всего охочие. Телевизор вечно настроен на музыкальный канал Wiva 2. – Новый клип. – OFFSPRING. – Ты не видел? Ага-ага! Висели у Федота всю зиму. Саныч тогда по вахтам работал. И все выходные проводил “в своём круге”. Про-пивали зарплаты по очереди. Деньги не переводились. И здоровье тоже. Отходили на работе, и вновь шли к Федоту, который, уволившись, получил денег, наверное, не один мешок. Но, как то уж к весне, Саныч пропустил пару разгуль-ных недель. Поднадоел уже бесконечный карнавал. Но всё же решил проведать друга. И, когда тот открыл дверь, стало сразу понятно, что дело плохо. По глазам. Они стали пу-стыми и стеклянными, как донышки бутылок. Саныч тут же сбегал за пивом. Лечить кореша. Федот сидел в полумраке за журнальным столиком. Горел лишь ночник над кроватью. И – тишина. – Чего телик не включишь? – спросил Саныч, ставя че-тыре бутылки на столик и присаживаясь в кресло. В малень-кой комнате теснились три кресла. Ну, да тут и не плясали. – Да, блин, – вздохнул Федот. – Такая ерунда вышла. Пришли два маляра. Ремонт-то в зале надо делать (ремонт надо было уж года пол как делать). А у них такая пила была. Как нить красная. Говорят: всё что хочешь, распилит, и следа не останется. Я спрашиваю: это как? Они: да вот так. И давай этой ниткой телик пилить. И мне интересно, я, дурак, им ещё помогал… Ну, и распилили, крест-накрест. Точно, следа не осталось. Только не работает теперь. Саныч пил пиво, слушал и удивлялся: что за нить-пила такая? Поднялся, подошёл к телевизору, потрогал. – Говорю – следов не видно, можешь даже свет вклю-чить, – попивая пиво, сказал Федот. И вдруг в полумраке Саныч увидел неподключенный шнур. Воткнул вилку в розетку, где-то даже опасаясь, что распиленный телик бабахнет. Но тот, конечно же, просто заработал. – Ух, ты! – обрадовался Федот. – Показывает. “Дело точно дрянь”, – подумал Саныч, возвращаясь в кресло. – Ты никого не видишь? – спросил Федот. – В смысле? – В кресле. – Федот кивнул на пустое кресло. – Нет, не вижу. А ты? – Дьявол там, – буднично ответил Федот. – Уже давно его вижу. Ты точно не видишь? – Нет. – У Саныча аж холодок внутри пробежал. Он потихоньку передвинул острую открывашку с середины столика к себе. – А я вижу. – Федот перевёл взгляд с кресла на столик. – И ещё, пробки крутятся… Он, поставив бутылку на столик, взял пивную кры-шечку и начал её гнуть туда-сюда. – Достала она крутиться, – сказал Федот. – И маляры эти на фиг тут не нужны. – Нет там никого. Хочешь, глянем. Они пошли. – Точно никого, – проговорил Федот, глядя на стены с ободранными обоями. – Вот и славно, – вздохнул Саныч, и они вернулись за столик. – Видишь ещё кого-нибудь? – Дьявола. Он что-то записывает. У него есть особый жур-нал. – Федот кинул на пол порванную надвое пивную пробку и уставился на пробку Саныча. – И эта крутится. Видишь? – Нет. – А у меня крутится, – Федот взял в руки и принял-ся гнуть новую крышечку. – И дьявол смотрит. Притаил-ся с ручкой в руке и смотрит. Наши имена написать хочет. Только он одни кликухи знает. “Прям языческое поверье, – подумал Саныч. – Чтоб дьявол не записал в свой журнал пьяницу, у каждого алка-ша должна быть кликуха”. Санычу пора было идти на вахту. Он, попрощавшись с Федотом, порвавшим и вторую крышечку, заскочил в со

седний дом – к Балагуру, общему другу, и рассказал, что случилось. – Одному ему дома оставаться нельзя, – заключил Саныч. Тогда всё обошлось. Федота увезли в больницу. А че-тыре года спустя его каким-то ветром занесло на непонят-ную квартиру, где пьяный хозяин и зарезал Федота кухон-ным ножом. 6.Было уже 11:45. Саныч выключил звук телевизора, чтоб не слышать пожеланий президента. “Иннокентий, Треска, давайте к нам скорей. А то одни на том свете Новый Долбаный Год отмечать будете”. Саныч достал ещё две стопки. Налил и накрыл их хле-бом. Плеснул себе, чокнулся с “новенькими”. – Проводим Старый Долбаный Год! – сказал Саныч и, выпив, подошёл к табуретке, закусил гречкой. Странное дело. Водка его пока совсем не брала. В 95-ом, осенью, к Санычу неожиданно заехали Ин-нокентий с Трескачёвым. Была пятница. И гости были удивлены, пройдя в прихожую и не услышав в квартире ничего, кроме бубнящего телевизора. – А где сабантуй? – спросил Сергей Трескачёв. – Сабантуй? – переспросил Саныч. – Ты о турецком султане? – О балтийском рабочем, – сказал Иннокентий. – Где девичий визг и мужское “Карамба!”? – Сами вы карамбы, – усмехнулся Саныч. – Чё в па-кетах принесли? – Три килограмма водки. Ну, и закусить, – сказал Треска. – А ты думал, мы с чекушкой в другой город по-пёрлись? – Я знал, – потёр ладони Саныч. – Вот сейчас и будет Карамба!

Он взял у гостей пакеты и пошёл в комнату – серви-ровать табуретку. Сидели тихо, душевно. Правда, в наивысшей лириче-ской точке Саныч достал гитару и спел свою песню: Выпьем по кружке портвейна,Сырок со мной преломи;Закурим потом папироскиЗабудем с тобой про часы.За окнами – ночка глухая,По стенке ползёт таракан,Срывается капля из кранаПоследняя в полный стакан.Эх, боль же моя ты кручина!Эх, ночка ж моя ты тоска…Сегодня у нас грустный праздникГрузчика и моряка.Налей же портвейн ещё в кружкиПустую бутылку – под стол.В тарелке скукожен огурчикПупырчатый он разносол.Скрипят, скрипят половицы -Иду за бутылкой другой.В Португалии не известныИнгредиенты такой.За окнами ночка глухая,Вьюга тоске подпевай;Срывается капля из крана -В стакане вода через край.Отложим проблемы на завтра,Забудем, что было вчера -Сегодня у нас грустный праздникГрузчика и моряка. А после сидели тихо, не доставая соседей записями тяжёлой музыки. Вспоминалось всё самое хорошее и ве-сёлое. Улеглись спать под утро. А, проснувшись к вечеру, похмелились парой рюмашечек – остатками с вчера. Да и сидели, отходя потихонечку, уставившись в телевизор, комментируя всё шутками-прибаутками. Позже наделали из иголок, спичек да бумаги дротиков. И метали их в на-рисованную на картоне мишень. Дурачились, смеялись, бегали к мишени и обратно, чтобы вновь метнуть дротик. Друзья остались в Североморске и на эту ночь. Смо-трели старый, чёрно-белый фильм “Муха”. На рекламе Са-ныч, выйдя на кухню, положил в сковородку строительный патрон и, установив её на включённую плиту, вернулся в комнату как ни в чём не бывало. Они продолжали смотреть фильм. Бабахнуло неожиданно даже для Саныча. А Инно-кентий с Треской так и вовсе подпрыгнули на диване. В похмельных шугняках их чуть инфаркт не хватил. Сначала они спорили: сперва расчленить Саныча или поджарить. А после смеялись долго, тыкая друг в друга пальцами: ну и труханул ты… а сам-то себя видел?.. да оба вы… а сам… И за одно передразнивали персонаж фильма “Муха”: “Хэлп ми! Хэлп ми!”Ну, а утром, позавтракав, друзья собрались, было, уез-жать домой, но тут с Мурманска приехал Славный. Треска его видел впервые, ну а с Иннокентием тот уж не раз куро-лесил, познакомившись через Саныча ещё перед службой. – Я остаюсь тут жить! – воскликнул Иннокентий, увидев две литровые бутылки водки в руках Славного. Славный, едва разувшись, прошёл на кухню, поставил водку на стол, снял с плеч рюкзак и достал из него ещё три литровые бутылки “Зверь”. – Карамба, – выговорил Саныч. – Вот это деловой подход, – одобрил Иннокентий. – Уважаю. – А я сваливаю, пока при памяти, – сказал Трескачёв, направляясь в прихожую. – Вы, походу, все отдыхаете, а у меня завтра понедельник.Вспомнив ту добрую встречу, Саныч погрустнел. Глянул на беззвучный телевизор и увидел, что президент за-вершил поздравление. По-быстрому прибавил громкость и уже под бой курантов плеснул себе водки. Он подошёл к строю накрытых хлебом стопок и, чокнувшись с каждой, сказал: – С Новым Годом, дорогие. 7.В новогоднюю ночь Саныч напился до беспамятства. Проснулся к вечеру первого января и продолжил. Он по-прощался с друзьями, выпив их стопки, да закусив чёр-ствым хлебом. С женой прощался после всех. – Думаю, скоро увидимся, Кристина… Саныч сходил в магазин за бутылкой и вновь напился до беспамятства. Естественно, второго числа проснулся с тяжелейшего похмелья. Праздник прошёл. Новый Долба-ный Год наступил. Деньги заканчивались. Похмеляться на них надо было грамотно. Плавно уменьшая дозу алкоголя, растягивая время меж выпивкой. Так, глядишь, и живым остаться можно. “Итак, операция аперитив”. В нём всего двадцать градусов, и Саныч купил три бу-тылки. Выпил две стопки подряд. Убавил звук телевизора. Шло какое-то старое кино о революционных матросах. Погасил свет и улёгся на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза, тут же провалившись в сон. А минут через двадцать в комнату вошёл усатый ма-трос в бескозырке, грудь – в пулемётных лентах. – Окопался, крыса тыловая! – грозно пробасил он, доставая из кобуры “Маузер”. – “Аврора” уж пятый залп дала, а он в подушку зарылся, шкура! Труса празднуешь? Да за такие дела – к стенке, гада! И революционный матрос навёл на Саныча огромный пистолет. – А-а-а! – выкрикнул Саныч и, оторвав голову от по-душки, ошалело заозирался по сторонам, пытаясь в полу-мраке разглядеть матроса. Из телевизора раздался выстрел, и кто-то басом ска-зал: готов хлопчик. Саныч шумно выдохнул, утерев со лба холодный пот. В его сознании словно закручивалась тугая пружина. Вот-вот лопнет иль сорвётся, разжимаясь; ракетой зашвырнёт сознание в соседнюю галактику. В воспа-лённом мозгу задребезжал шёпот, становясь всё громче и отчаянней: “Кто-то где-то точно есть, кто захочет тебя съесть. Кто-то где-то точно есть, кто захочет тебя съесть. Кто-то где-то. Кто-то где-то! Ктотогдетоктотогдето!!!Ктооотааа!!!!!Гдеееееетааааааааа!!!!!!!!!!”Саныч встал, обхватывая голову руками. Пошатываясь, подошёл к комоду, где стоял аперитив, и выпил стопку. “Бред, чистый бред». Он сел на кровать и “лентяйкой” чуть прибавил звук телевизора. На экране оранжевые пятна уж играли на гармошке. Саныч переключил канал. Криминальная хроника. Наркоман зачем-то пытался украсть в магазине собачьи консервы. “Дебил! Ну его на фиг, после таких новостей чёрт знает что приснится…”Саныч опять переключил канал. Судебное разбирательство. “За это надо вмазать”. Он вновь подошёл к комоду, налил стопку и махом выпил. “Сладкая, дрянь”. В голове, вроде, прояснилось. Мысли перестали путаться. На экране два оранжевых пятна визжали женскими голосами, перекрикивая друг друга. А грозное пятно-судья обещал всех оштрафовать. “Лучше б расстрелял”. Саныч опять убавил звук, переключил канал и лёг спать. Часа через пол он очутился в подъезде заброшенной многоэтажки. За ним гнался Мухтар. Жуткая зверюга. Овчарка с мордой бультерьера. “Наверное, я его консервы украл”. Саныч бежал вверх по ступеням на больных ногах, пролёт за пролётом. Чудовище Мухтар, цокая когтями по бетону, настигал его, жутко и часто дыша по-собачьи.

“Не отдам!” И вот Саныч выскочил на крышу. Всё, хана! Бежать больше некуда. Мухтар был уже тут. Оскалив страшные клыки, медленно двигался он на Саныча, злобно при этом рыча. А тот вдруг оказался у самого края крыши. Глянул вниз. Голова закружилась, внутри всё упало. Мухтар, гав-кнув бультерьеровой пастью, прыгнул на Саныча. – А-а-а! – подскочил Саныч на кровати. Ноги прон-зила острая боль, очередным гвоздём забитая в мозг. Тяжело дыша, он вытер ладонью мокрый лоб. Одежда мерзко липла к потному телу и при этом его бил озноб. Он забрался под плед, накрывавший постель. По телевизору, конечно же, шёл сериал про Мухтара. “От этого фильма и на трезвую голову свихнуться можно”. Саныч понял, что так дело не пойдёт. Так он не поспит. А сил совсем нет. Надо просто напиться и вырубиться. Он поднялся и, взяв бутылку, стал теперь уж пить из горла, переключая каналы телевизора. В голове прояснилось. Он даже закурил. Пока такие бодряки, Саныч решил заныр-нуть в ванну, смыть вонючий пот. Умиротворяюще журчала вода. Тело прогревало до ко-стей. Пар замутил зеркало над умывальником. – Зачем вы нас бомбили? – раздался женский голос. Саныч резко открыл глаза. Оказалось, он опять вы-рубился, разомлев в горячей воде. Сразу вспомнилось, как много людей умерло вот так, с бодунища в ванной. Он пе-рекрыл краны и выдернул пробку, спуская воду. “Подыматься из ванной осторожно, чтобы голова не закружилась”. Саныч натянул чистые спортивные штаны и футбол-ку. На кухне взял вторую бутылку. “Напиться и забыться”. На кухонном столике наткнулся на пакетик с сушёны-ми кальмарами. “Идеальная закуска – солёное к сладкому аперитиву”.

Саныч прошёл в комнату и включил свет. “На фиг надо в темноте сидеть!”Выпив полбутылки, он уже с усмешкой думал о недав-них бредовых кошмарах. “Кошмар за собственные деньги. Столько бабок ис-тратил, чтоб перепугать себя до смерти. Ад для идиота”. Саныч засунул в рот ломтик будто резинового кальма-ра, долго жевал его и, запив из бутылки, выдохнул: – Красота. “Хоть бы одна сволочь завтра в гости зашла, а то у меня точно крышняк съедет в четырёх стенах”. Он допил бутылку и выпил из новой с четверть. И всё же оставил на опохмелку. Убавил звук телевизора и, зава-лившись в кровать, теперь уже уснул по-настоящему. Ему снилась всякая галиматья, но на этот раз он не подрывался ошалело. Проспал часов шесть. И, просыпаясь, почувство-вал, что ему, конечно же, хреново. Но на кухне ещё оста-вался аперитив, который предстояло растянуть на сутки. Похмелившись двумя стопками, Саныч даже поза-втракал остатками гречки. К вечеру, когда аперитива осталось на пару стопок, началось продолжение кошмара за свои деньги. Его вновь рубило, глаза закрывались. Саныч держался, что было сил. Ходил кругами по комнате. Стены и потолок давили. Ноги болели, голова кружилась. Шатаясь, он волочился бле-вать в туалет. Его выворачивало уже лишь водой и желчью. Саныч умывался, отсмаркивался, трясясь всем телом. За-глядывал в зеркало, пытаясь рассмотреть свои глаза. Вос-палённые, красные, безумные, испуганные. Но ничего различить не мог. В конце концов, он разом прикончил остатки бутылки. “Всё, финиш. Операция “Аперитив” провалилась”. Полегчало на пару часиков. Затем стало рубить всё сильней. Но пока он бодрствовал, удавалось кое-как кон-тролировать мозг. Отгонять навязчиво крутящуюся по кру-гу ахинею.