Чтение онлайн

В начале декабря набежало еще на одну сотку. Но радость была преждевременной. На рынке вновь появился Баснописец с прикованным к руке знакомым пацаном. Обстановка вокруг была неспокойной. По городу мотались патрульные машины, бродили пешие патрули. По телевидению, в средствах информации ежедневно передавалось о чеченских, кавказских — ваххабитских — терактах. На вокзалах, в подъездах домов раздавались взрывы с человеческими жертвами. Проверки следовали за проверками. По вине Баснописца у меня не было документа, удостоверяющего личность. С утра до вечера я мотался по конторам со справками о восстановлении утраченных бумаг. Если бы не славянская наружность, не подходящий для совершения терактов возраст, не вылезать из ментовских телевизоров. Поэтому встретил я сотрудника уголовки взглядом седеющего зверя.

— Нестыковочка, писатель, — подходя, ухмыльнулся оперативник на кривых ногах, — Уворованное не находится.

— При чем здесь я? — сжал я кулаки в карманах. — Мало отстегнул?

— Не понял! — налился нездоровой краской Баснописец. — Кому ты отстегивал? За что, и сколько?

— Тебе. За дутое дело, — подался я вперед.

В голове возник образ казака в форме, который про кавказцев сказал, что их нужно убивать — доказывать бесполезно. Ситуация получалась похожей, теперь с русским мурлом. Несмотря на капитальный беспредел, правила должны соблюдаться, иначе наступит время людей с одним законом — кто сильнее. Отповедь была написана на моем лице. Баснописец лопался от внутреннего давления. Пацан рядом с ним стал похожим на кол с накинутыми курткой с шароварами, придавленный огромной кепкой. Я был уверен, что больше он не сказал ни слова. Мало было мордатому, решившему деньгами заменить физический недостаток.

— Железные решетки глодать будешь, — брызнул слюной Баснописец. — Бетон прогрызешь.

— За свои пятьсот баксов? Или подкинешь из запихнутых под плинтус в своей квартире? — ощерился и я. — У меня было время обдумать положение и поделиться информацией.

Баснописец подавился слюной. Рванув пацана за стальное кольцо, потащил вдоль прилавков по направлению к базарной ментовке со входом со стороны Буденновского проспекта. Но я был уже спокоен. Нужно как можно быстрее делать посеянные документы, чтобы дать надлежащий отпор охамевшему крысятнику. За рассуждениями застали забегавшие на рынок Сникерс, Папен, Хроник и Лесовик. Я рассказал о случае. К ребятам наведывался оперативник из областного управления с двумя большими звездочками на погонах. С Папеном, его сожительницей, иными, у него были свои дела. Подходили опера из других районов города. Валютчики отреагировали однозначно.

— Тебя обули как мальчика, — раздраженно брякнул Папен. — На пятьсот баксов… Озверели. Если знаешь, что берешь ворованное, попадаешься и возвращаешь его, ничего брать не должны. В знак благодарности за отмазку рублей двести — триста. При сложных делах больше сотни баксов сумма не поднималась. Теперь гулькины с баснописцами начнут трясти и нас. Сдавай, не думай ни о чем.

— Помнишь, как подставили начальника районной уголовки, когда работали на ваучерах? Зажравшегося грузина? — вмешался Сникерс. — Где этот мудила? Пробегает в засратых штанах, как положено беженцу из страны третьего мира. За пятьсот баксов я на тот свет отправлю, а ты кормишь козлов, которые к нам ни ногой, ни задницей. Приловили, отдал, что сохранил. Продал, иди в отмазку, или покупай такие же изделия. Усрались от радости, что нарвались на дурака.

— Сдавай, не забивай голову, — посоветовали менялы. — Иначе на всех перекинутся. Кому надо, мы скажем.

— Вообще, тебе кранты. Будут стараться закрыть, — повернул в другую сторону Сникерс. — Они не дураки. Докажут вымогательство, увольнением не отделаются. За них взялись..

— Документы пропали. Потребовали предъявить, — сказал я. — Когда ушли, паспорт, права, удостоверение инвалида, военный билет исчезли.

— Их работа, — констатировали Лесовик с Хроником. — Чтобы легче было придавить.

— Зачем? — ошалел я. — Мало других способов?

— Пока будешь мотаться по инстанциям, ты у них вот где.

— Подлянка, так подлянка. Ни в какие ворота.

— Тебя надо раскрутить.

— Что с документами сделают?

— Могут порвать и выбросить, — сплюнул Сникерс. — Захотят — продадут кому из беженцев. По ксивам бабки наворачивают. Не слыхал про пластиковые карточки? Говорили тебе, дергай, пока при памяти. Ты здесь никто. Книгами подотрут задницу. Но прочитают, чтобы знать, с кем имели дело.

— Беспредел, — развел я руками.

— Вся страна такая, — засмеялись ребята.

Из-за угла магазина со стороны Буденновского показались Баснописец с пацаном, начальник уголовки базарного отделения и его заместитель. Сзади два амбала из пешего патруля в форменных бушлатах. Компания двинулась в нашу сторону.

— Я бы смайнал, — посоветовал Лесовик. — Переждал бы, пока дело утрясется, иначе будут доставать.

— Обещали не трогать, — раздул ноздри я.

— Если мент обещает, исполнит точно, — лысой головой покивал Лесовик. — Власть, да чтобы не употребить. Линяй, не чешись.

Я пригнулся, за спинами нырнул в ворота. Нужно было проскочить до той стороны с машинами под рыбу, пролезть на улицу Тургенева, по ней добежать до Семашко, или спуститься к Дону по Буденновскому. Тогда можно почувствовать себя в безопасности. До этого момента рынок перекроют за минуты. Я личность известная. Мысль заставила изменить планы. Тогда пусть мечутся на выходе, я проплыву под конторой. За воротами завернул к трамвайной линии, пошел на автобусную остановку. На тротуаре оглянулся. Верхушка уголовки втягивалась вовнутрь базара. Ясно. Пока не получу дубликат справки ВТЭКа, ловить на рынке нечего. Нужно спасать, что осталось. Примчавшись домой, закрутил серебряные изделия в кусок тряпки, сунул в нее кляссер с тощей коллекцией монет, несколько золотых побрякушек. Свернул в трубочку пару соток и остаток денег. За окном темнело. Казалось, в дверь вот-вот загремят коваными сапогами. Я не боялся ментов, ОМОНовцев. Я боялся себя. Если здоровому человеку все равно, то мне легче застрелиться, нежели отсидеть три месяца в закрытом помещении. Болезнь могла толкнуть на любой поступок. Прихватив еще пару вещей, выбежал на улицу. Решил переждать время у Людмилы. Когда сделаю документы, нанесу визит в ментовку сам. Утешала мысль, что за ночь, за день придет трезвое решение проблемы.

Транспорт, даже коммерческий, ходил плохо. Шла борьба между директором главного автопредприятия кавказской национальности, посадившим на автобусы джигитов, и начальниками остальных парков. Шоферы кавказцы отказывались подбирать стариков, требовали с них, со студентов, школьников, оплату за проезд. Горстка граждан не желала мириться с беспределом, забрасывая жалобами власти. Но, дурной пример заразителен. Появились доморощенные, начавшие копировать новую орду. По телевизору показывали, как Москву терзали казанские татары. Молчала и столица.

В автобусе народу было мало. Я вышел на пересечении Ворошиловского проспекта с Садовой. Предстояло нырнуть в переход, продолжить путь пешком до Петровской, либо остановку проехать. Милицейские бобики гоняли один за другим. Ни документов, ни справки из зубной поликлиники. В руках небольшие, но ценности. В связи с терактами, войной группировок, людей на тротуарах единицы. Лучше проехать, а там как Бог на душу положит. Когда с Садовой завернул на Чехова, в тихий омут провалился. Ни фонарей, ни луча из окон старых зданий. На Социалке два ярких пучка в упор. Прижал хозяйственную сумку с состоянием. Ментовский «УАЗик» качался почти рядом. Блюстители проводили до поворота на Петровскую, покатили по направлению к Станиславского. По щиколотку в грязи на середине улицы в центре города, я взобрался на бугор, заскользил вниз, к двухэтажному полубараку с осыпающимися боками. Внизу даже собаки молчали. Протиснувшись в тоннель с нависшим вторым этажом, вошел во двор, поднялся по железной лестнице с деревянным настилом вдоль стены. Свет из квартиры Людмилы едва просачивался сквозь занавески. Она открыла, когда снова показал лицо в проем. В прихожей допотопный холодильник, в комнатушке с низкой кроватью еще советский телевизор, книжный шкаф с набором макулатурных изданий, с фотографиями под стеклом. На столе швейная машинка. Легкий бардак вокруг. Через тонкую перегородку, в другой комнатенке двадцатилетнего сына — алкоголика, полноценный бардак, нарушаемый попытками соединенными усилиями его уничтожить. Вот и все богатства бывшей любовницы начальника строительного управления, бывшей сожительницы студента грузина, десяток лет назад лучшей «мисс» не малого коллектива, входившей в кабинет областного градоначальника. Первым вопросом Людмилы был:

— Что случилось? Почему ты бледный?

— Извини. У тебя нельзя перекантоваться? Небольшие неприятности.

— Конечно. А какие?

— Переведу дух и расскажу.

— Я поставлю чай.

За двухлетнее общение накормила Людмила раза три. Казацкая привычка — содрать нежели поделиться — выпирала в полный рост… Закончив учебу, грузин умотал на «цивилизованную» родину. Мать умерла. Людмила ездила в Грузию сама, по туристической путевке. Мачаидзе пригласить не соизволил ни разу. Она не переставала восхищаться увиденным, подтверждая тем самым, что по развитию недалеко ушла от горцев. Какие благородные лица. Самая образованная нация на земле. Она так достала восхвалениями красот, что начало подташнивать. По Евровидению как раз передавали конкурс песни из Монако. Концертный зал был заполнен европейцами. Я попросил сравнить их личности с лицами жителей солнечной Грузии. Мол, кому больше подойдут индейские перья вокруг головы, томагавки в руках. Через время Людмила заговорила о бедности в странах третьего мира.