Чтение онлайн

Впервые Лознякова приглашала к себе домой. Степняк подосадовал в душе, что не опередил ее.

— С удовольствием, — медленно сказал он. — Но почему именно девятого? Чье-нибудь рождение? День свадьбы?

— Эх вы! — Лознякова сделала насмешливую гримаску. — Девятое мая… не соображаете? Девятое мая — День Победы. Пятнадцать лет, как кончилась война. Не пора ли встретиться старым фронтовикам?

У Степняка по спине побежали мурашки.

— Действительно, пятнадцать лет!.. Невероятно…

Он сделал шаг к зеркалу в гардеробной и с недоверчивым испугом стал вглядываться в свое лицо. Лицо было привычное, еще не тронутое старческой вялостью. Но волосы… волосы… А ведь пятнадцать лет назад он был чернее Наумчика.

— Значит, не забудьте: девятого, — донесся до него голос Юлии Даниловны, и, как всегда слегка прихрамывая, она пошла к лифту.

Кире было весело как никогда.

Прежде, до появления в их доме Юлии Даниловны, она была слишком мала, чтоб участвовать в разговорах папиных гостей. Она просто играла в «маленькую хозяюшку», как ее называли товарищи отца, и, в общем, хотя эта игра ей льстила, Кира быстро уставала именно потому, что смысл разговоров часто ускользал от нее и все удовольствие сводилось к нескольким случайным словам, обращенным специально к ней. Потом, когда хозяйкой в доме стала Юлия Даниловна, Кира при появлении гостей демонстративно запиралась у себя в комнате, отказывалась от вкусных вещей, не выходила к ужину и всячески старалась показать, что ее все это не касается. Каждый раз, когда Сергей Митрофанович звал товарищей, Юлия Даниловна внутренне холодела: она боялась какой-нибудь Кириной выходки. Но с тех пор, как Кира в вестибюле больницы оказалась нечаянной свидетельницей истории с сиренью, все опасения Юлии Даниловны кончились.

Теперь Кира, казалось, только и была занята тем, чтобы тетя Юля не устала, чтобы тетя Юля не огорчилась, чтобы тетю Юлю кто-нибудь не обидел. Она даже на отца набросилась, когда он, вернувшись поздно с какого-то совещания, пришел в кухню и, потрогав ладонями стакан налитого ему чая, сказал:

— А погорячее, Юля, не найдется?

— Неужели нельзя попросить меня? — дрожащим голосом вступилась Кира. — Тетя Юля сама весь день на ногах, и такая нервная работа, а ты как падишах…

— Кирюха, ты в уме? — весело ахнул Сергей Митрофанович. — Почему падишах?

Но уж такой был характер у Киры: если ей что-нибудь не нравилось, то она не умела просто отстраниться, а уж если любила, то любовь эта была самозабвенная, самоотверженная и такая бурная, что окружающие пугались за самое Киру. Она вообще ничего не умела делать наполовину.

И утром девятого, когда Сергей Митрофанович уехал в горком, а Юлия Даниловна, вернувшаяся после суточного дежурства, хотела заняться хозяйственными делами, Кира чуть не силой увела ее в комнату.

— Вы ляжете и будете спать, тетя Юлечка, — говорила она, — а мы с тетей Маней все-все сделаем. В школу мне не надо, я еще в субботу отпросилась, сказала: «Девятого, в понедельник, ну никак не могу быть на уроках». В школе знают — зря я не прогуляю, разрешили… Значит, до трех… нет, до четырех мы вас даже не впустим в кухню, слышите? Гости в котором придут?

— В полдевятого, не раньше, — растерянно сказала Юлия Даниловна.

— Ну вот, видите, видите? Ложитесь спать — и все! Хотите, я вам постелю? Хотите…

Счастливая и растроганная, Юлия Даниловна рассмеялась:

— Ты, кажется, меня в древние старухи записала? Ладно, я сейчас лягу. Только сначала скажи, что вы там с тетей Маней…

— Ничего не скажу: встанете и увидите.

— А вино?

— Вино папа сам привезет, я ему сказала, что, во-первых, это мужская обязанность, а во-вторых, он на машине… Заедет на обратном пути в магазин и привезет. Не хватало вам бутылки таскать!

Юлия Даниловна про себя отметила, что еще месяца два назад такая мысль просто не пришла бы в голову Кире, а вслух спросила:

— Кирёнок, ты очень любишь дядю Матю?

— После папы и вас — больше всех! — пылко объявила Кира.

Юлия Даниловна кивнула:

— И я, после тебя и папы, больше всех. Давай скажем ему сегодня об этом?

Кира немедленно загорелась:

— Давайте! Поднимем за него тост и скажем, да?

До половины четвертого Кира, лепя с тетей Маней на кухне пирожки, перемешивая рыбный салат с маслинами и майонезом, пробуя паштеты, жаркое, холодец, нарезая тоненькими, почти прозрачными ломтиками сыр, открывая банки с сардинами и шпротами, перекладывая из бумаги икру и семгу, думала о том, какая замечательная пошла у них жизнь! Настроение у Киры было отличное, все у нее спорилось, все ладилось сегодня, и она бы с удовольствием запела полным голосом, если бы не боялась разбудить тетю Юлю.

Тут она подумала: а что же наденет Юлия Даниловна вечером? Ей очень хотелось, чтобы тетя Юля была сегодня красивее и наряднее всех. Папа говорил, что у этого Степняка жена очень красивая и большая модница. Так вот, пусть они сегодня увидят — тетя Юля лучше всех красавиц! Кира, бросив кухонные дела, помчалась в коридорчик, где в стене против ванной комнаты, в большом стенном шкафу, висели на плечиках пальто, костюмы и платья всей семьи. Распахнув обе створки, Кира принялась задумчиво перебирать вещи. Вот это зеленовато-желтоватое платье из тонкой шерсти очень идет тете Юле. Но уж слишком оно строгое, скромное. Вообще тетя Юля выбирает для себя всегда такие строгие, простые фасоны, как будто нельзя сделать позамысловатее! Наверно, у этой жены Степняка есть настоящие бальные платья, до полу, с большим вырезом, из дорогих и необыкновенных материй, вроде того переливающегося золотой ниткой бледно-сиреневого «жемчуга», который они с тетей Юлей видели в ателье, когда ходили заказывать ей, Кире, летнее пальто. Кира постаралась представить себе тетю Юлю в таком, бледно-сиреневом, с золотистой прожилкой платье… Нет, пожалуй, ничего хорошего не получилось бы. Тете Юле в самом деле как-то больше подходит строгая одежда. А как ей идет этот новенький силоновый джемпер цвета морской волны, который три дня назад привезла из Венгрии ее старая подруга! Он и действительно очень хорош, хотя совсем прямой, без всяких выкрутасов, с длинным рукавом. А выглядит — как будто из тоненького бархата, и такой нежный… Тетя Юля очень огорчалась, что подруга привезла всего один джемпер, и даже хотела отдать его Кире. Но Кира воспротивилась и стала уверять, что он вообще ей не годится — широк — и что она терпеть не может, когда вырез по горлу — душно, мол.

Лучше всего, если тетя Юля и наденет этот джемпер со своей темно-серой плиссированной юбочкой. Очень красиво.

Да, значит, или то светло-зелененькое, шерстяное, или джемпер. Она вдруг вспомнила, как тетя Юля объясняла ей, что хозяйка дома всегда должна быть одета скромно, чтоб не оказаться наряднее кого-нибудь из тех, кто пришел в гости. Иначе, мол, гостям обидно.

Это она уже давно объясняла, в прошлом году, а Кира тогда, помнится, фыркнула: «Подумаешь, новости!» Но ведь, по совести-то говоря, она и тогда понимала, что Юлия Даниловна права, просто не хотела ни в чем с нею соглашаться.

Кира вытаскивает из шкафа джемпер. Да, да, это именно то, что надо! Только примялся чуть-чуть, вот тут, на спине. Наверное, еще в чемодане… Ну, это пустяки. Кира его в одну минутку выгладит, и, когда тетя Юля встанет, все будет готово.

Включив электрический утюг, Кира приносит из ванной к себе в комнату гладильную доску, надевает на нее вывернутый наизнанку джемпер, кладет доску на спинки двух стульев и ждет, чтобы утюг нагрелся. Пусть будет погорячее, сбрызгивать опасно — вдруг от воды останутся пятна? Хотя, кажется, тетя Юля говорила, что их стирают… но все равно осторожность никогда не мешает.

Кира слюнявит палец и пробует утюг. Шипит! Ну, еще минуточку — и можно гладить. А с изнанки джемпер вовсе не бархатистый и даже не очень красивый. Где же это смявшееся место? Ага, вот! Ну-с, начнем!

Перекинув шнур от утюга через шею, Кира решительно проводит утюгом по чуть примятой ткани джемпера и старательно, изо всех сил, нажимает на черную пластмассовую ручку. Утюг такой легкий! Минуту или две она держит его неподвижно, чтобы прогреть как следует и в то же время не вытянуть эту вязаную материю, потом отрывает утюг — и замирает от изумления.

На том месте, где стоял утюг, зияет дыра. Ровная, словно вырезанная бритвой и точно повторяющая контуры утюга.

Еще не веря собственным глазам, еще не постигнув всю меру случившегося, Кира растерянно смотрит то на дыру, то на утюг. Переворачивает его блестящей, гладкой поверхностью вверх. Ничего!..

А дыра зияет. Как будто свершилось какое-то злое чудо: там, где Кира так старательно, так крепко прижимала раскаленный утюг, ткань растворилась, или испарилась, или растаяла без следа, без дыма, без запаха и без остатка. Просто исчезла, словно в дурном сне. Тиковая полосатая обивка гладильной доски нагло выпирает через дыру, как плешь.