Чтение онлайн

Видя моё замешательство, Таня утвердительно махнула головой и повысив голос сказала:

– Они же созванивались…, недавно!

И вот мы на пороге дома попутчиков пассажирского поезда "Адлер-Москва".

Баба Маша была сииильно удивлена таким гостям. Таню узнала. Посмотрев на меня внимательными, острыми тёмными глазками, сказала:

– Её, что-то не помню. Она вроде с нами не ехала в поезде.

– Да-да, это моя подруга, вместе в институт поступаем. – ответила Таня.

– Здравствуйте, меня зовут Вета. – смущённо представилась я.

– Проходите, раздевайтесь, чай попьём. А насчёт ночёвки… как дед решит, он у меня главный, – прикрыв рот рукой и ухмыляясь одними глазами, тихо сказала баба Маша.

И надо отдать должное Маше и Василию за то, что накормили, напоили и оставили ночевать этих двух малознакомых юных девушек. Только в юные годы можно так беспечно приходить в гости к незнакомым людям, не обременяя себя лишними бесконечными мыслями и вопросами: как? что? где? а вдруг? и так далее.

Таня больше ни разу не была в этом доме, а моя дружба с бабой Машей растянулась на целых десять лет.

Тогда ещё, в первую нашу встречу, был жив её дед Василий. Который по их рассказам был высококлассным водителем и возил самого Микояна. Может быть… А баба Маша, приехавшая в Москву на стройку по лимиту из чувашской деревни, сделала можно сказать головокружительную карьеру, став женой такого человека, "возившего самого Микояна".

Она рассказывала вещи, которые меня очень удивляли. О том, как она работала в Москве не только на стройке, но и у "хороших людей" – прачкой, домработницей.

Её рассказы потрясали, как будто она говорила о событиях, происходивших до революции. В моей голове это никак не укладывалось: «В Советской стране, где все равны и нет ни бедных, ни богатых! Какая прислуга, какие прачки?»

Потом она встретила Василия, у которого умерла жена и был сын старшеклассник. Так она и пошла к ним в услужение – обстирывать, готовить, хлопотать. Уважения, конечно, не было, но пару раз свозил на курорт, показал море, горы и другую «богатую жизнь». Позже поселились в отдельной от сына, однокомнатной квартире.

Когда мы познакомились, в этой самой квартире, Василию было глубоко за семьдесят, а Маше около шестидесяти. Прожили они лет двадцать вместе. Она ухаживала за ним до самого последнего дня. Ей досталась квартира. И Маша, из страха самой остаться немощной, одинокой старухой интриговала: кому же она отпишет эту ценность?

В больших городах, в то время, появлялось много таких глубоко деревенских, общинных жителей, отбившихся от стаи. И как-то очень сильно в конце жизни переживающих это. И здесь она не стала до конца своей. Не признавал её сын Василия и внуков не привозил. По большому счёту, стеснялся её. На полгода и больше уезжала она далеко, на двух электричках, на дачу. Там и жила, выпивая водочку и, наверное, горевала-перегорёвывала свою нелёгкую жизнь. Хотя для многих эта жизнь казалась, а может и кажется, удачливой. Успокоилась она когда из чувашской деревни приехала парочка родственников. Подписала им квартиру и померла.

Помню, ещё в первые дни нашего знакомства с бабой Машей, шла я по дороге от метро до её дома, довольно длинной и прямой, как стрела и какой-то голос внутри или снаружи нашёптывал мне:

– Ходить тебе по этой дороге ещё долго-долго.

– Правда? Не верилось.

Ну да, поживём-увидим. Что там у нашей новоиспечённой студентки впереди, какие её ещё ждут новые встречи и захватывающие истории?

…перламутровые лужи, где расплескался небосвод…

М. Цветаева.

Студенчество – это прекрасная пора. Особенно когда живёшь в общаге, среди сверстников. Такой самостоятельный, молодой, весёлый, легкий на подъём.

Жили – не тужили. Собирались компанией, играли в игры, веселились. Привозили из дома, кто что может. Даже удалось посидеть однажды за столом вокруг трёхлитровой банки чёрной икры, привезенной кем-то из дома, кажется, из Калмыкии. Ну и конечно, поесть большими ложками! Наперегонки. А уж сколько было съедено домашних варений, солений и всего того, что можно было довезти до Москвы без «вторичных признаков», в целости и сохранности. С любовью, от родителей и родственников, которые переживали: «Как вы там одни, в Москве?!»

Ездили на свадьбу, в белорусскую деревню, шумной студенческой толпой. Приключений в этой поездке было хоть отбавляй.

Кто-то падал с полок в вагоне поезда от переизбытка чувств или ещё чего, более горячительного….

Кто-то терял тёплые подштанники, гамаши, как они тогда назывались.

А кто-то дефицитные, только появившиеся линзы, которые нужно было вставлять и вытаскивать из глаз каждое утро и вечер.

Да что уж говорить, потерялся даже жених у однокурсницы, который перешёл в другие, видимо более цепкие руки.

Надёжными и непоколебимыми оставались тогда только жених с невестой и добродушные, искренние жители белорусской деревни, принимающие нас. Расселили нас по всей деревне, укладывали спать на пуховых перинах и поили горилкой.

Забавно было, когда за свадебным столом разлили огнедышащую горилку и мы, не пьющие девчонки, забеспокоились. Тут в зале вырубился свет. Я быстро сообразила выплеснуть содержимое рюмки в подвернувшуюся в темноте тару. Но не тут-то было! Освещение быстро восстановили, а мне был громко вынесен вердикт:

– Так она просто стесняется пить при свете. А в темноте-то, пожалуйста, всё выпила. И рюмка снова была наполнена до краёв с возгласами:

– Пей до дна, пей до дна!

Зато потом плясалось, как в последний раз.

Спасибо, Коля! За твою незабываемую белорусскую свадьбу.

Там нас всех, конечно, называли – Москвичами.

А на самом деле, у нас в вузе учились ребята из всех уголков тогда ещё огромной страны. Москва – это большой плавильный котёл, в котором Москвичами становятся люди разных национальностей. Так было и будет всегда. А пока мы ещё, как свежевыпеченные булочки, с ароматом своих мест рождения. С разными говорами и акцентами, верованиями и обычаями. И этими различиями интересны и удивительны друг для друга. Москва, как бы учила нас тому, что Мир – это не только твой сосед Толик, но и много других людей с интересными именами, цветом волос, глаз, кожи.

И, кстати, впечатления тех лет об одном-двух людях, ребятах какой-то национальности могли составить представления о целом народе. Например, о грузинах, как о горячих, но весёлых и добродушных людях. Которые считали, что "в Сибири по улицам ходят медведи".

Об азербайджанцах, как о спокойных ценителях женской красоты. Вспоминается парень из комнаты напротив, который выходил, вставал в дверях, опершись о косяк и оглядывал длинный коридор. Стоило только кому-то выйти из нашей девичьей комнаты, он кричал вслед: «Вот красавица, Светильник нашего этажа!!!»