Чтение онлайн

Однако, исследователи почему-то избегают делать вывод, что огромное количество монет и их чрезвычайно широкое распространение определенно говорит о товарно-денежной экономике. Причем эта товарно-денежная экономика возникла именно в варяжскую эпоху и была создана именно скандинавами. На территории будущей Руси, первые признаки товарно-денежной экономики возникают вместе с появлением здесь скандинавов, а после их ухода экономика претерпевает сильную деградацию с резким сокращением монетного оборота [23] и натурализации всего хозяйства.

На мой взгляд, это не ошибка, а умышленное игнорирование одной из важнейших характеристик варяжской эпохи, то есть умышленное искажение исторической действительности. Не сделать вывода о товарно-денежном характере экономики варяжской эпохи можно было лишь очень желая его избежать [24] . Мотив этого желания вполне понятен. Перед появлением скандинавов на территории будущей Руси арабских монет практически нет, да и вообще следы внешней торговли в славянских памятниках VII–VIII веков почти неразличимы. Потому пришлось бы признать, что денежный оборот и товарно-денежную экономику здесь устроили именно скандинавы.

Если исследователи не признают товарно-денежного характера экономики варяжской эпохи, то они не могут прочитать «монетную летопись». Монеты связаны в первую очередь с экономической деятельностью и выражают ее наиболее ярко, а экономическая деятельность тесно взаимосвязана с политическими и военными событями. Но если экономический фактор отрицается или недооценивается, то эти взаимосвязи исследовать оказывается невозможно.

Экономический фактор отрицался не только по политическим мотивам. Исследователи, как историки, так и археологи, не могут проникнуть в тайны древней экономики просто потому, что не имеют для этого необходимой подготовки и методологии. Это не ученый предрассудок, культивируемый вполне сознательно, а неосознаваемая методологическая лакуна.

Методологическая некомпетентность историков и археологов в вопросах экономики древних обществ в значительной мере имеет объективный характер. Во-первых, основа профессиональной подготовки и тех, и других состоит в поиске и интерпретации источников, письменных или археологических. Когда в источниках есть сведения экономического характера, то историки могут их изучить и проанализировать. Но ни варяги, ни составители первых летописей не были настолько любезны, чтобы оставить нам статистические отчеты о состоянии хозяйства; историки же не могут выявить то, чего в источниках нет. Археологические материалы в этом отношении еще сложнее. Хотя находки прямо и непосредственно связаны с древним хозяйством, эти следы крайне скудны, разрушены и перемешаны при археологизации изучаемых комплексов. В основном, в литературе состояние хозяйства: хлебопашества, ремесла, добычи пушнины характеризуется на констатирующем уровне, то есть отмечается, со ссылкой на те или иные находки, существование определенной отрасли хозяйства, ремесла или определенной ремесленной технологии.

Во-вторых, методика изучения хозяйства при острой нехватке статистических данных, или методика выборочных оценок, сложилась и развивалась совсем в другой сфере – в экономической статистике и народнохозяйственном планировании. Исследователи, специализирующиеся на Древней Руси или эпохе викингов, с этой сферой практически никогда не сталкиваются и даже не имеют к ней интереса.

Я же пришел к варяжскому вопросу о специфическим опытом. Поскольку меня интересовала в первую очередь экономическая история, то я изучал весьма многое, что обычно не входит в сферу интересов медиевистов. Среди них история военной экономики, экономическая история мировых войн ХХ века и межвоенного периода, важной частью чего была история народнохозяйственного планирования.

СССР в то время был страной с большим аграрным сектором, многие части которого сохранили, так сказать, первозданный характер крестьянского хозяйства. Достаточно сказать, что сохой в СССР пахали еще в конце 1920-х годов, а производительность вспашки сохой была даже учтена в нормативах трудозатрат при сельхозработах, выработанных Наркомтрудом РСФСР и ВЦСПС в 1920 году. Сельское хозяйство многих уездов, удаленных от городов и дорог, со слабым развитием товарного хозяйства, было весьма близко к сельскому хозяйству крестьян варяжской эпохи. Это хозяйство изучалось и было описано статистически.

В те времена, когда статистический учет был еще далеко не налажен, плановые органы выработали интересную методику оценки общего уровня развития хозяйства и его экономических результатов по выборочным данным. Типичный пример этой методики представляет собой оценка урожая зерновых по выборочным измерениям урожайности с последующей экстраполяцией данных на всю засеянную площадь. При некоторых погрешностях, такая оценка давала вполне удовлетворительный результат, использовавшийся при составлении хлебофуражных балансов и в хлебозаготовительных кампаниях.

Поскольку мы можем получить лишь выборочные данные о состоянии хозяйства варяжской эпохи, то вполне целесообразно применять эту методику из арсенала народнохозяйственного планирования.

Конечно, мне вполне понятно, что применение методов народнохозяйственного планирования к изучению истории варягов вызовет у многих взрыв мозга и острое негодование. Однако, хочу заметить, что подлинный исследователь не только вправе, но и обязан воспользоваться любой возможностью, чтобы получить более детальные и подробные сведения о прошлом. Мы же пользуемся радиоуглеродными и дендрохронологическими датировками, палинологическим анализом, металлографическим анализом, статистическими корреляциями, то есть методами, выработанными в научных сферах, весьма далеких от истории с археологией. Они дают интересные и важные сведения. Почему бы не использовать также планово-статистические методы для изучения экономики отдаленного прошлого?

С точки зрения своего опыта изучения истории экономики и планирования, я смотрю на историю варяжской эпохи прежде всего как на экономическую систему, которая развивалась сама и на основе которой разврачивались определенные военно-политические процессы. Воссоздав и изучив экономику территорий, на которых шла бурная деятельность скандинавских викингов, мы получим возможность понять, какие тут происходили события, как и почему. Также мы сможем, имея экономическую историю варяжской эпохи в качестве своего рода матрицы, расположить известные нам письменные сведения в правильном порядке, а не как захотел летописец, и тем самым их проверить и истолковать.

Выводы, которые я сделаю ниже на основе столь своеобразного подхода, могут показаться экстравагантными и спорными. Можем и поспорить, но в плен обещаю не брать.

Деньги неразрывно связаны с товарами. Когда есть деньги, значит, на них что-то продается и покупается. Денег в виде дирхемов и резан из них было много. Поскольку серебра в этом регионе не добывалось и дирхемов не чеканили, то поступление монет шло через внешний рынок, через торговлю, из чего непреложно следует, что были товары эквивалентной стоимости, продававшиеся за дирхемы, так сказать, на экспорт.

Таким образом, встает вопрос об экспортных товарах, бывших неотъемлемой частью товарно-денежного оборота, существование которого засвидетельствовано кладами и находками монет. Что бы это могло быть?

Подходящих вариантов очень мало. Это должен быть товар, весьма ценный и способный породить столь грандиозный денежный поток. Из арабских сообщений известно, что на рынок в Булгаре вывозилась пушнина. Даже если бы не было этого сообщения, все равно это единственный подходящий вариант, поскольку Древняя Русь до варяжской эпохи и в ее начале была очень бедна, на что указывает почти полное отсутствие инвентаря в погребениях и скудость находок на поселениях. Ни славяне, ни финно-угры, ни балты ничего такого не производили, чтобы можно было выручить миллионы дирхемов от продажи. Природные ресурсы всего региона тоже весьма скудны, и только пушнина являлась естественным богатством этой территории. Так что пушнина – это тот самый экспортный товар, который и создавал весь денежный поток и всю товарно-денежную экономику варяжской эпохи.