Чтение онлайн

— Я знаю, — ответил я.

— Шесть судей признали меня виновным в восьми убийствах.

— Я знаю. Но если ты невиновен и готов рассказать правду, то все это не имеет ни малейшего значения.

— Думаю, нам сейчас придется прерваться, — сказал Стюре. — Это слишком большой кусок, чтобы я мог проглотить его за один раз.

— Могу я прийти снова?

— Ты всегда долгожданный гость. В любое время.

Даже не помню, как я вышел из здания больницы: в памяти сохранилось лишь то, как я стою на парковке у машины и разговариваю по телефону с руководителем проекта Юханом Бронстадом со шведского телевидения. Вероятно, я довольно бессвязно рассказывал ему об этой поворотной встрече и о том, как она завершилась.

Вместо того чтобы поехать домой в Гётеборг, как изначально планировалось, я отправился в сэтерский отель и снял номер на сутки. Долго и бессмысленно бродил взад-вперед по номеру, пытаясь сосредоточиться. Осознал, что мне больше некому позвонить, чтобы поделиться переполняющими меня впечатлениями.

Мне было строжайшим образом сказано, что запрещается звонить Стюре после шести вечера. Часы показывали без двух минут шесть. Я позвонил по телефону для связи с пациентами 36-го отделения. Стюре подозвали к телефону.

— Я только хотел спросить, как ты себя чувствуешь после нашей встречи, — сказал я.

— Спасибо, хорошо, — ответил он. — Я чувствую, что со мной происходит что-то хорошее.

Голос Бергваля звучал бодро, и это придало мне мужества.

— Я остался в Сэтере, — признался я. — Можно я приду навестить тебя завтра?

Его ответ последовал незамедлительно, без малейших размышлений:

— Приходи!

— Я не совершил ни одного из тех убийств, за которые был осужден, и ни одного из всех остальных, в которых я сознался. Вот так обстоит дело.

На глаза Стюре навернулись слезы, голос изменил ему. Он пристально смотрел на меня, словно пытаясь заглянуть мне в душу и понять, верю я ему или нет.

Единственное, что я знал, — что он солгал. Но лжет ли он мне сейчас или лгал тогда, когда признавался? Или в обоих случаях? Ответа я не знал, но шансы разобраться во всем этом выросли на порядок.

Я попросил Стюре рассказать мне всю историю с самого начала, чтобы я смог ее понять.

— Когда я в тысяча девятьсот девяносто первом году попал в Сэтер, то питал надежду, что пребывание в больнице поможет мне сделать шаг вперед, лучше познать и понять самого себя, — неуверенно начал он.

Его жизнь была сломана, самооценка упала до нуля. Он искал экзистенциального подтверждения, хотел стать кем-то, ощущать осмысленность бытия.

— Меня давно интересовала психотерапия, в особенности психоанализ, и именно на этом пути я надеялся обрести веру в себя, — пояснил он.

Один из врачей отделения, Чель Перссон, который, к слову сказать, не был психотерапевтом, сжалился над ним, однако Стюре очень скоро понял, что он не слишком интересный пациент. Когда Чель Перссон попросил его рассказать о своем детстве, Бергваль ответил, что у него не осталось никаких особых воспоминаний, — ничего, достойного внимания, в его детстве не происходило.

— Довольно скоро я понял, что нужно предъявить свидетельства из детства, травматические воспоминания о драматических событиях. И какова же была реакция, когда я начал рассказывать нечто в этом духе! О, какой был успех!.. Потом речь пошла о том, что я сам подвергался сексуальным посягательствам и избиениям, в результате чего и стал преступником. История рождалась на сеансах психотерапии, а создание моих рассказов облегчалось бензодиазепинами.

Стюре страдал зависимостью от бензодиазепинов еще тогда, когда поступил в Сэтерскую больницу в апреле 1991 года, и со временем препаратов становилось больше, а дозы увеличивались. По словам Стюре, это являлось результатом того, что происходило на психотерапевтических сеансах.

— Чем больше я рассказывал, тем больше бензо мне назначали. А чем больше я их глотал, тем больше мог рассказать. В конце концов я получил практически неограниченный доступ к лекарствам — к наркотикам.

Стюре утверждает, что постоянно пребывал под воздействием препаратов все те годы, пока шло расследование убийств.

— Ни одной минуты я не находился в трезвом состоянии. Ни единой минуты!

К бензодиазепинам очень быстро формируется зависимость, и вскоре Стюре уже не мог жить без лекарств. Он «актуализировал вытесненные воспоминания» во время психотерапевтических сеансов, признавался то в одном, то в другом убийстве, участвовал в одном расследовании за другим. В обмен на это он получал положительное внимание со стороны психотерапевтов, врачей, журналистов, полицейских и прокуроров. И неограниченный доступ к наркотикам.

Я задумался по поводу тех, кто окружал Квика в те годы, пока шли следствия, — адвокат, прокурор, полицейские.

— Осознавали ли они, что ты был «под кайфом»? — спросил я.

— Наверняка! Во-первых, они знали, что я принимал ксанор и все такое, но самое главное — мое поведение явно показывало, что я находился в состоянии наркотического опьянения. Как можно было этого не заметить? Это просто невозможно!

В том, что последнее утверждение — чистейшая правда, я лично имел случай убедиться при просмотре сделанных в Норвегии записей. Невозможно было не заметить: Бергваль настолько одурманен, что временами не в состоянии говорить и передвигаться. А прием препаратов происходил совершенно открыто.

— Употребление лекарств когда-либо обсуждалось между тобой и твоим адвокатом?

— Нет! Никогда.

— Никто не ставил под сомнение использование этих средств?

— Никогда в жизни. Я даже не слышал, чтобы кто-нибудь задал хоть малейший вопрос по этому поводу.

По словам Стюре, врачи, психотерапевты и санитары совместными усилиями обеспечивали ему постоянный свободный доступ к наркотическим препаратам.

— Да, сегодня это кажется непостижимым, но тогда я был благодарен им за то, что никто не задавался этим вопросом. Это означало, что я мог продолжать употреблять наркотики.

Стюре утверждал, что постоянно находился в состоянии наркотического опьянения в течение десяти лет. За это время он помог осудить самого себя за восемь убийств, которых не совершал.

Затем все внезапно прервалось.

— Однажды, должно быть, в середине две тысячи первого года, поступило указание нового главврача Сэтерской больницы Йорана Чельберга. Все препараты отменить. Никаких бензодиазепинов. Меня охватила полнейшая паника при мысли об абстиненции и побочных эффектах.

Я подумал о словах, произнесенных бывшим главврачом Йораном Чельбергом в беседе со мной несколькими месяцами раньше, — что он не желает «участвовать в сокрытии правового скандала». Кажется, я начинал догадываться, что думал Чельберг по поводу Квика, убийств и приема лекарств.

Стюре считал, что его признания в убийствах и свободная выдача препаратов — своего рода молчаливый уговор между ним и Сэтерской больницей, но теперь договор внезапно оказался разорван. Стюре отреагировал бурно — гневом, озлобленностью и страхом.

— Как я смогу жить без лекарств? Как я смогу существовать — чисто физически?

На этом этапе Стюре сидел на таких огромных дозах бензодиазепинов, что количество препаратов пришлось постепенно снижать в течение восьми месяцев.

— Это было трудное время. Я практически не выходил из своей комнаты. Единственное, на что у меня хватало сил, — это слушать радио «Р1».